Книга Кто вы, профессор Верещагин 2, страница 96 – Татьяна Матуш

Для «раскачки личного бренда» нужно, как минимум, попасть в столичные газеты и съездить в турне на каторгу.

Ярик кашлянул — скучно ему стало, что ли?

— Ты не из наших, я вижу, — продолжил Граве без нажима. — Тебе, может, и дела нет до того, что мы затеяли.

— Ни малейшего, — подтвердил я. Хорошо, что вопрос мужик вот так поставил, спросил бы: знаю ли я, что они задумали, пришлось бы врать. А у него, это я просто шкурой чуял, имелся под крышкой черепа нихреновый такой детектор лжи. — И не пойму я никак, господин хороший, отчего, если нужен тебе Смородин, ты пошел таким длинным и заковыристым путем. Меня вот из каталажки вытащил. Дорого, небось, стало?

— Терпимо, — Граве поежился, видно, сумма была не маленькая.

— А смысл? Адрес Григория известен, клуб, где он лекции читает, тоже никто пока не взорвал… Или вы надеялись меня в заложники взять, чтобы он покладистее стал? Так я ему не невеста, и не любимый племянник, вы меня хоть на куски порежьте, он только плечами пожмет и пойдет дальше выбирать жилет к сюртуку.

— Хорошо его знаешь?

— Не слишком, — отмотался я, — но гуманизм у него даже в извращениях не значится.

— Какой милый молодой человек, — пробормотал Граве. — А смысл в том, что приятель твой, товарищ Ангел, как почуял, что его ищут. Забился, что рак под корягу. И особняк у него живой, огнями светится, и лекция была заявлена, да отменилась. И нет его нигде.

…Не удивил вообще. Чтобы жандарм на тайной операции да слежки не почуял, это должен конец света случится, со всеми спецэффектами: гладом, мором, саранчой. И кровавыми реками.

— Скрывается Григорий Иванович, — я пожал плечами, — стало быть, есть у него причина. Параноиком он отродясь не был. Но от меня то вы что хотите, милые вы мои? Я его тайных лёжек не ведаю и выследить не смогу, я не собака, он не медведь.

— А ты, — спросил Граве, глядя в упор, — постарайся. Подумай как следует. Если писатель, так голова хорошая и память добрая. Глядишь, чего и вспомнишь к утру.

Я пошевелил плечами — все мышцы затекли в дороге.

— А если не вспомню?

Граве усмехнулся, не отводя взгляда, и покачал головой:

— Умный человек, а вопросы задаешь, ровно ребенок малый. Нам нужен этот человек. Делу нашему нужен. Ты — единственная ниточка, которая к нему ведет.

— Убивать не будете, но жизни я не обрадуюсь. И в каталажку назад запрошусь как в дом родной, — «перевел » я.

Граве помолчал, потом кивнул Ярику. Тот вышел в дровяной сарай и вернулся с кружкой — теплой, из-под печи. Поставил передо мной на лавку.

— Пей, — сказал Граве. — Потом ляжешь вон туда, к печке. За дверью мы посидим. Утро вечера мудренее.

Встал, взял лампу. У порога обернулся:

— Только ты, товарищ Ангел, вот что уразумей, ты ведь не дурак. Без Григория мне нельзя. Если ты действительно не знаешь, где он, — мы вместе будем думать, где искать. Если знаешь и молчишь — всё равно вместе будем думать, только дольше. И больнее. Понял?

Я кивнул. Он вышел. Дверь за ним не заперли — только притворили. Ярик остался в сенях, возился, усаживаясь на ларец.

Я взял кружку. Чай был не крепкий, дешевый, так называемый «солдатский». Но горячий, больше от него ничего не требовалось. Кормить меня, кажется, не собирались. Да… «А в тюрьме сейчас ужин, макароны».

Как же князь то облажался? Или… жандармы, как тот ласковый теленок, взяли деньги у всех, кто давал, а «товар» отдали тому, кто первый за ним явился? Похоже, так оно и было.