Книга Кто вы, профессор Верещагин 2, страница 98 – Татьяна Матуш

Ванда помолчала, потом села прямо на земляной пол, поджав ноги, и сказала негромко:

— Знаю.

— И бомбисты твои знают.

— И они знают.

Она не поправила меня: «не мои». Не сказала «Господь с тобой». Просто сидела в темноте, и я вдруг остро почувствовал, что эта женщина — как дверь. С одной стороны — Никита Степанович, еноховцы, покорность, «рта не открою». С другой — те, кто в зимней половине набивают патроны и переписывают прокламации, и для них она чуть ли не своя. И при этом она принесла еду мне — ни тому, ни другому.

— Ты боишься их? — спросил я, хлебая щи. Горячо. Славно.

— Кого? — Ванда вскинула голову, и в полоске света от неплотно притворенной двери блеснул глаз. — Мужниных? Или тех, кто с бомбами? Или тебя?

— Всех сразу.

Она подумала, обхватив колени руками.

— Я мужа боюсь. Ежели узнает, кому я носить стала… — она не договорила. — А тех, с бомбами… они мне говорили: «Ванда, ты не бойся, ты наша». Только я не пойму, что им от меня надо.

— Тебя? Агитировали?

— Не-а, — она покачала головой. — Им не меня надо. Им надо, чтобы я молчала. И чтобы в доме был свой человек. А так… — она помолчала. — А так они мне Первое марта объясняли. Целый вечер. Со свечками и с чертежом.

— И что ж ты поняла?

— Что ж я пойму? — Ванда вздохнула. — Я грамотная, конечно, отец учил, только они словами кидаются, как картами. Народ, свобода, экспроприация. А у меня живот болит с утра. И дрова колоть надо. И Никита Степанович, если что не так, — с кулаками.

Я отодвинул пустую миску. Она была теплой, глина держала жар долго.

— А для чего ты меня тогда кормишь?

Ванда посмотрела на меня долгим взглядом. Потом встала, отряхнула юбку.

— А ты не кусаешься, — сказала просто. — Тот, который в очках, всё норовит «солнце революции» в глаза пустить. А ты сел, поел, спасибо не сказал, но и не обещал ничего. Мне так спокойнее.

— Спасибо, Ванда, — сказал я, потому что и правда не сказал.

— Вот теперь спасибо, — кивнула она. — Ты это… к утру не шуми. Никита Степанович заутреню будет править. Хотя он глухой на оба уха, когда молится. А бомбисты сменяются после петухов.

— Откуда знаешь?

Она усмехнулась. Совсем по-другому, не так, как жена приказчика.

— У меня тоже уши есть, касатик.

Она подхватила миску и вышла так же тихо, как вошла. Только половица под ней скрипнула, и в сенях кто-то из дежурных шевельнулся — кажется, тот, парень из пролетки.

Я откинулся на лежанку. Щи грели изнутри. Мысли лезли разные, но одна — самая липкая — не отпускала: если Ванда — «своя» для бомбистов, но при этом боится мужа-еноховца и кормит чужого «Ангела», который не хочет быть ни чьим… То чья она на самом деле? И почему от её «спокойнее» у меня заныло под ложечкой так, будто там, в подземелье, меня всё-таки чем-то заразили — и не тифом даже, а чем-то похуже.

Я закрыл глаза. За стеной заворочался, кто-то, может и Никита Степанович. А ещё дальше, в зимней половине, звякнуло железо. Бомбисты проверяли запалы.

Между этими двумя звуками была Ванда. Которая принесла мне еду и металлическую ложку с узким черенком. Вряд ли она не соображала, что делала, хотя недалекой прикидывалась виртуозно.

Вот ведь… хозяйка. Не поднимая глаз, не беспокоя ни мужа, ни Господа Бога, не трогая мужских игрушек типа бомб и револьверов, не трогая ничего, используй одну лишь свою эфемерную женскую власть в доме взяла — да и разрешила девяносто процентов моих трудностей. Спасла жизнь. Просто потому, что я ни разу ее не обидел и ничего от нее не хотел.