Книга После развода. Мы не сберегли нашу любовь, страница 71 – Арина Арская

Та, вся хрупкая и бледная, испуганно шепчет: — А это что значит? — Это значит, — сурово заявляет Абрамова, — что тебя ждут деньги. Все у тебя будет хорошо с финансами. А вот эта карта… — Она тыкает ногтем в соседнюю карту с изображением десяти переполненных чаш. — Десятка Чаш. Означает, что ты будешь самой счастливой. Это счастье, моя дорогая, будет у тебя. Деньги и счастье.

— Ой! — восторженно охает Соловьева и прижимает тонкие ладони к лицу. Ее глаза округляются от неподдельной радости. Она продолжает говорить тихо, будто боится кого-то разбудить или спугнуть свою удачу. — Деньги мне точно не помешают. С двойней ведь…

— Раз я сказала, что ты будешь счастливой и богатой, — самодовольно хмыкает Абрамова и поправляет на груди свой цветастый, домашний халат, — так и будет. Я в пятом поколении самая настоящая ведьма.

Я не могу сдержаться и громко прыскаю со смеху, делая глоток теплого чая. Зря. Я сразу понимаю, что зря я напомнила этой суровой беременной тете о своем существовании.

Абрамова медленно, с преувеличенной угрозой, разворачивается в мою сторону. Ее брови, густые, как две гусеницы, ползут к переносице. — Ага, — хрипит она. — Смеешься? Щас я и тебе погадаю.

Она резким, широким движением сгребает карты с простыни и начинает энергично их тасовать, не сводя с меня прищуренного взгляда. Карты шуршат в ее крупных ладонях, шелест их кажется мне вдруг зловещим.

Я делаю еще один глоток чая, пытаясь скрыть внезапно накатившую нервозность. — Маш, серьезно, я не верю. Ни в карты, ни в гадания, ни в привороты.

— А вот зря ты не веришь в привороты, — тут же подхватывает Соловьева, грозя мне своим изящным пальчиком. — Твоя сестра явно приворожила твоего мужа.

Абрамова кивает, продолжая месить колоду. — Точно.

Я не успеваю ничего ответить, потому что Соловьева снова поворачивается ко мне, и на ее лице появляется хитрая, знающая улыбка. — И, кстати… ты сегодня всю ночь звала своего мужа. Во сне. Так жалобно: «Демид, Демид…»

— Неправда, — говорю я, и губы мои вдруг становятся ватными.

Я пытаюсь вспомнить, что мне снилось. В памяти — пустота, мутный туман. Но перед тем как заснуть, я думала о Демиде.

И боялась, что он мог попасть в неприятности из-за Вани. Сердце сжимается от внезапной, острой вины. Зря я ему не сказала правду. Он же может надумать всякой ерунды, сорваться, наломать дров…

Но с другой стороны… С другой стороны, это моя месть. Для мужчины нет ничего хуже — быть в неведении, быть запутанным, не понимать, что происходит.

В конце концов, он сам должен осознать, в какое жуткое болото затянул меня, себя и наших детей. Если он не совсем дурак, то вчерашний день должен был стать той отправной точкой, когда у него должны были открыться глаза на мою сестру.

Без моей помощи. Без лишней информации.

— Да, — настаивает Соловьева, перебивая мои мысли. — Ты вставала в туалет, а когда вернулась, чуть снова не обоссалась, когда ты назвала меня Демидом. И попросила посидеть рядом.

— Не было такого, — мрачно заявляю я, чувствуя, как по щекам разливается краска стыда.

— Было! И мне пришлось сесть рядом с тобой, подержать тебя за руку, — Соловьева пожимает плечами, изображая невинность. — И сказать, что я тебя очень люблю. Только после этого ты успокоилась и уснула.