Книга После развода. Мы не сберегли нашу любовь, страница 64 – Арина Арская

Ваня лишь медленно кивает и снова пытается отвернуться к окну. Нет, так дело не пойдет!

Я снова трясу его за плечо, заставляя смотреть на себя.

— Ты должен сказать ему, что у вас с моей сестрой было все по ее желанию! Ты меня слышишь? Ты должен ему сказать, что это она тебя пригласила! А потом… потом пыталась соблазнить! Ведь все было именно так!

Ложь горчит на моем языке, как плохое лекарство. Но это единственное, что может нас спасти. Может спасти меня.

Ваня отрицательно качает головой. Медленно, будто с огромным усилием.

— Нет, — тихо выдыхает он.

Ярость, острая и слепая, поднимается во мне. Я бью его кулаком в плечо. Удар глухой, он словно бьет по мешку с опилками. Он даже не вздрагивает.

— Так должно было быть! — уже почти кричу я, теряя самообладание. — Ты скажешь, что было так! Что у вас давно намечался роман! Что она заигрывала с тобой! Что она звала тебя на встречи! Что она пригласила тебя в гости, а потом соблазнила!

— Вот никогда не пойму все эти женские склоки и интриги, — снова вздыхает брат Алисы.

Он поливает курицу золотистым соусом, и тот с шипением стекает на противень. Пахнет чесноком, паприкой и медом. Он с тихим стуком открывает дверцу духовки, и на меня накатывает волна обжигающего жара. Он засовывает курицу обратно и закрывает дверцу.

Я вся горю. Не от жара духовки, а от бессилия и ярости.

Ваня смотрит на меня. Смотрит пристально, оценивающе. И в его взгляде я вдруг вижу не жалкого неудачника, а… расчетливого мужчину. Это открытие шокирует меня.

— Я сделаю все, как ты просишь, — тихо, но неожиданно уверенно говорит он. — Если ты ко мне вернешься.

— Что? — я издаю короткий, недоуменный звук, нечто среднее между ухом и смешком.

Отвращение заставляет меня отступить на шаг.

Ваня медленно разворачивается ко мне полностью. Его лицо кривится в нехорошей, знающей себе цену ухмылке. Боже, куда делся тот сломленный человек?

— Ладно, хорошо. Ты не будешь мне вновь женой. Допустим, — его голос груб. — Тогда за услугу… ты будешь моей любовницей.

Он хмыкает, и этот звук противно режет слух.

— Скажем, по средам и пятницам.

Я вся вздрагиваю. По коже бегут мурашки, сначала от омерзения. Как он смеет?!

Этот жалкий, нищий духом человек смеет выдвигать мне такие условия? Мне, Альбине? Мне становится липко и противно, будто я только что коснулась чего-то грязного.

Но затем… затем эти чувства сменяются чем-то другим. Странным, тревожным. Заинтересованностью. Любопытством. Ваня впервые за все годы потребовал чего-то. Потребовал меня. В его глазах не мольба, не обреченность, а холодный, рыночный расчет. И это… это по-своему возбуждает. Это дает ему какую-то власть, которой у него никогда не было.

— Я твоему Демиду скажу все, что угодно, — Ваня делает шаг ко мне, приближаясь так близко, что я чувствую запах одеколона и горьковатого пота. Он мрачно вглядывается в мои глаза. — Но за это ты будешь мне должна. Будешь моей. По средам и пятницам. А если нет… — он делает паузу, давая словам просочиться в мое сознание, — то проваливай и я твоему Демиду расскажу про этот разговор

— Ты не можешь, — выдыхаю я, и с ужасом слышу в собственном шепоте нотки взбудораженности, взволнованности.

Я прикрываю губы пальцами, чувствуя, как бешено бьется сердце: — Ты не посмеешь, — это уже не уверенность, а последняя, жалкая попытка сопротивления.