Книга После развода. Мы не сберегли нашу любовь, страница 44 – Арина Арская

— Все хорошо, — повторяет Минерва, и ее взгляд становится чуть четче. Она смотрит прямо на меня. — Ты можешь идти. Не беспокойся.

От этих тихих, вежливых слов в моей груди вспыхивает гнев.

Могу идти? Она меня прогоняет?

Но мою руку вдруг сжимает холодная, цепкая ладонь.

Сеня. Дочь.

Она держит меня, будто чуя горячее возмущение, что снова поднимается из глубины, услышав тихие слова бывшей жены.

Я — отец этого ребенка! Я имею право здесь быть, если я так решу! Я не буду слушать ее тихие приказы — уйти, оставить, забыть!

Сеня сжимает мою ладонь крепче, ее ногти впиваются мне в кожу.

Сеня возвращает меня в реальность. Прогоняет гнев, напоминая, что мы в больнице. Что Мина пережила угрозы выкидыша.

— Пап, — тихо, отчаянно шепчет она мне в лицо, — дыши. Все хорошо.

Она отпускает мою руку и, не решаясь посмотреть на меня, делает два робких шага к койке. Она не садится, замирает в нерешительности и тогда Минерва протягивает к ней свою свободную, дрожащую руку.

— Доченька, — тихо говорит она, и в ее голосе пробивается что-то теплое, живое, сломленное. — Напугала я тебя…

И Сеня не выдерживает. Громкий, надрывный всхлип вырывается из ее груди. Она плюхается на край койки, сгибается пополам и падает на Минерву, обвивая ее шею руками, пряча лицо в ее плече.

— Мама, я так испугалась! — рыдает она, и ее тело сотрясают судорожные спазмы. — Я так испугалась! Ты была вся в крови!

Я стою и смотрю на них. На то, как тонкие пальцы Минервы медленно гладят темные, растрепанные волосы нашей дочери. Как она шепчет ей что-то на ухо, закрыв глаза. В груди нарастает непонятная, чудовищная тяжесть. Давящая. Удушающая.

— Это злит, когда тебя никто не слушает, — позади меня вздыхает врач в белом халате. — Я повторю еще раз: вашу жену сейчас лучше оставить в покое.

— Бывшую жену, — поправляет ее писклявый голосок с соседней койки.

Испуганная блондинка, Соловьева, кутается в одеяло, стараясь стать невидимой, когда я бросаю на нее мрачный взгляд. Она резко отворачивается к пузатой великанше с печеньем, ища защиты.

— У меня, кстати, сестра три раза разводилась со своим мужем и четыре раза выходила за него замуж, — невозмутимо, с громким хрустом откусывая печенье, говорит та. Она стряхивает крошки с своих колен и переводит на меня смешливый, изучающий взгляд. — Ты такой злой пупсик.

Я снова смотрю на Минерву. На Сеню, которая все еще рыдает у нее на груди. Я больше не могу этого видеть.

дышать тяжело.

— Я вообще не вижу проблем, — продолжает свой монолог Абрамова. — Развелись, поженились, опять развелись, опять поженились.

Хрум-хрум.

— Слушай, Абрамова, — вздыхает врач, — ты, может, со своим мужем разведешься уже, а?

— Да жалко мне его, — отвечает великанша, лениво зевая. — Он же от такого стресса копыта откинет, и останутся мои дети полусиротами. — Она кладет ладонь на свой огромный живот и улыбается, обнажая крупные, чуть желтоватые зубы. — А так я бы и развелась. Тоже развлечение.

Я хочу что-то сказать Минерве и дочери. Открываю рот. Но слова застревают в горле комом горечи и бессилия. Тяжесть в груди распирает меня, не давая дышать.

Я резко разворачиваюсь к врачу. Вижу бейджик с именем Коршунова Людмила Ивановна.

— Так, — бурчу я под нос, с трудом выталкивая из себя хоть какой-то звук. — Пойдемте, выйдем. Поговорим.