Книга После развода. Мы не сберегли нашу любовь, страница 41 – Арина Арская

На её белом халате ярким пятном выделяется значок с именем «Коршунова Людмила Ивановна». Она смотрит на меня с доброй, профессиональной усталостью.

— Полежите на сохранении. Обязательно доносите ребёночка, не пугайтесь сейчас. Главное — прийти в себя, успокоиться и получать лечение. Это самое главное.

Я лишь молча киваю. Горло сжато, словно тисками, и любое слово может сорваться в надрывный, ненужный здесь вопль.

Я снова чувствую ту теплую, липкую влагу на внутренней стороне бедра, тот ужас, что сковал меня на лестнице. И снова вижу перекошенное от животного страха лицо Вани.

Медленно перевожу взгляд по палате, пытаясь отвлечься.

Чистенько, но бедно. На поле — самый дешевый линолеум, серо-зеленый, в мелкую крапинку. Стены покрашены в унылый бежевый цвет, на котором выделяются тёмные полосы от прикроватных тумбочек.

Окна — старые, деревянные, покрашены свежей краской.

— Вон у нас Абрамова, — врач оглядывается на женщину у окна.

Та сидит на своей койке, свесив ноги, и с громким хрустом грызёт печенье. Живот у неё огромный, восьмой месяц, не меньше.

— Чуть ли не каждый месяц к нам попадает и постоянно кровит. Хоть не выпускай её отсюда. Достала, честное слово.

Абрамова шуршит упаковкой печенья, достаёт новый крекер и вздыхает. Она высокая, смуглая, крепкая, широкоплечая женщина с длинными тёмными волосами, собранными в небрежный хвост.

У неё крупный, выразительный нос и добрые, усталые глаза. Одета она в розовую сорочку и смешные пушистые тапочки с кошачьими мордочками.

— А вы и не выпускайте, — говорит она своим хрипловатым голосом. — Мне здесь хорошо, я здесь отдыхаю. А дома у меня муж голодный, дети бешеные. Я тут как в санатории. Может, я поэтому сюда каждый месяц и попадаю. Как муж начинает наглеть, так я сразу к вам.

— Я у тебя лично буду роды принимать, — Людмила Ивановна усмехается, но в её глазах теплится искорка симпатии к этой странной женщине. — А потом с шарами и с фейерверками выпровожу тебя отсюда. Занимаешь чужую койку.

— А я вот домой хочу, — вздыхает с соседней койки молодая блондинка с аккуратным небольшим животиком. Она вся кажется хрупкой и испуганной. — Людмила Ивановна, может, вы меня все-таки отпустите? Я по мужу соскучилась. Как он там?

— Никуда я тебя не отпущу, будешь лежать тут ещё около недели. И прекращай, Соловьёва, меня уговаривать тебя отпустить. Тыы здесь, чтобы сохранить своих двойняшек.

— А я вам не верю, что у меня двойняшки, — девушка качает головой, её тонкие пальцы теребят край простыни. — Мы ждём одного мальчика. Вот так.

Людмила Ивановна тяжело вздыхает, закатывает глаза и говорит уже автоматически, видимо, в сотый раз: — А будет мальчик и девочка.

Я приоткрываю глаза и смотрю на Людмилу Ивановну. — С нами… с нами точно всё хорошо? — мой голос звучит сипло и слабо, будто простуженный.

— Да, милая, всё хорошо, — отвечает врач и поправляет на мне тонкое больничное одеяло, касание её тёплых пальцев через ткань удивительно успокаивающее. — Я тебе слово даю, что ты родишь крепкого, сильного малыша. Я тебе не позволю его потерять, обещаю. Все мои девочки рожают. Ты теперь моя девочка.

Я неожиданно для самой себя всхлипываю, чувствую, как по виску из уголка глаза стекает горячая, солёная слеза. Я слабо улыбаюсь, чувствуя, как эта простая человеческая доброта разжимает ледяной комок в груди. — Спасибо… я вам почему-то верю.