Книга После развода. Мы не сберегли нашу любовь, страница 21 – Арина Арская

Делаю паузу, смотрю на него. На его нахмуренный лоб, сжатые губы.

— Она же все-таки мать, Демид. И мне сегодня было ее так жаль. Она стояла одна посреди парковки, такая… потерянная. А Игнат и Сеня даже не поздоровались с ней. — Прикладываю руку к груди, где притворно сжалось мое «доброе» сердце. — У меня аж сердце сжалось.

Демид пожимает плечами. Отводит взгляд. Но я вижу, как его взгляд темнеет, становится жестче, суше. В зрачках вспыхивают знакомые искорки гнева. На нее.

Она продолжает его раздражать. Ее здесь нет, но она все равно его бесит.

— Она сама требовала, чтобы мы оставили ее в покое. Мы это сделали. Подчинились ее капризам. И опять мы все мерзавцы… Она утомила в своей нелогичности.

Внутри все ликует. Да, мой хороший. Злись на нее. Вспоминай ее истерики, ее крики. Забудь, какой матерью она была раньше. Ты должен видеть только то, что сейчас.

— Я понимаю, — печально вздыхаю я, делая свое лицо мягким и сострадательным. — Просто… у нее сдали нервишки, понимаешь? Эта новость… она выбила почву из-под ее ног.

Демид хмурится, его пальцы сжимают ручку кружки крепче.

— К чему ты клонишь, Альбина?

Слабо и извиняюще улыбаюсь. Тянусь через стол, кладу свою руку поверх его сильной, теплой ладони. Заглядываю в его глаза, которые смотрят на меня теперь с легким раздражением и вопросом.

— Я хочу… я хочу поговорить с Сеней и Игнатом. Ты не будешь против? — произношу я тихо, почти шепотом, голосом полным заботы и беспокойства.

Он качает головой, отпивает еще глоток чая.

— Я не против. Я сам сейчас не в состоянии с ними говорить на эту тему. И быть терпеливым по отношению к Минерве — тем более.

Вот именно. Пусть отдыхает. Пусть копит силы для нашей новой жизни. А я… я все улажу.

Киваю, сжимаю его пальцы.

— Это очень тревожный звоночек, Демид, что дети вот так… решили уйти от мамы. Без оглядки.

И пусть он это запомнит. Пусть он видит, что его дети бегут от нее. Ко мне. Что я — островок стабильности и здравомыслия в этом море ее истерик. Пусть он презирает ее не только как жену, но и как мать. Ведь он всегда ее уважал за это. Всегда ставил в пример.

А теперь?

Теперь есть только жалкая, нервная истеричка, которая орет на собственных детей и называет их предателями. а.

Демид вздыхает, отодвигает пустую кружку.

— Иди поговори с ними. Может, как тетя… убедишь, что Мине они сейчас тоже нужны.

— Постараюсь, — шепчу я, и моя улыбка наконец расцветает во всю ширь, когда я отворачиваюсь, чтобы унести его чашку.

О, я обязательно поговорю. И они точно будут знать, кто здесь их настоящая опора.

Я расставляю перед мамой и папой пустые чашки — те самые, с синими васильками, из сервиза, подаренного на прошлый юбилей.

Фарфор тихо и мелодично постукивает о дерево.

Внутри все сжалось в один тугой, болезненный комок. Они пришли не просто так. Я это знаю. Чувствую кожей.

— Мина… — тихо, осторожно окликает мама.

Ее голос — тихий и виноватый. Я вздрагиваю, и рука сама предательски дёргается. Горячая струя кипятка из носика чайника переливается через край моей чашки, обжигая пальцы, и растекается по столу тёмной горячей лужицей.

— Ой!

Я торопливо, почти швыряю чайник на подставку. Хватаю бумажные салфетки из стакана на столе, комкаю их, давя на влажную древесину. Промокаю, втираю, чувствуя, как жар от разлитого чая проступает сквозь тонкую бумагу. Запах крепкой заварки, горький и терпкий, бьет в нос, смешиваясь с духами мамы — такими знакомыми, такими любимыми, а теперь удушающими и слишком сладкими