Книга Олигарх и отчаянная разведенка, страница 61 – Арина Арская

Поворачиваюсь к ним спиной и делаю шаг в сторону гостиной, но я чувствую, как мои губы сами собой, без моего позволения, растягиваются в широкую, неконтролируемую улыбку. Дурацкую. Широкую.

И слышу у себя за спиной шёпот. Тонкий, серьёзный. Это голос Маши%

— Ну, теперь-то надо обнять. Назло!

И ответный вздох Маши, полный мрачного решения:

— Задушим обнимашками?

Я провожаю Анну в северную беседку — ту самую, что спрятана за густой стеной стриженых можжевельников. Дорожка усыпана мелким гравием, который похрустывает под нашими ногами. Здесь пахнет хвоей, влажной землей и осенней прохладой.

В кронах высоких елей тихо и мелодично пересвистываются птицы — будто обсуждают нашу невеселую процессию.

Анна идет рядом, сгорбившись, руки глубоко засунуты в карманы простого фланелевого платья. Её коса, такая аккуратная ещё час назад, теперь слегка растрепалась, и седые пряди выбиваются у висков.

Беседка оказывается небольшой, деревянной, выкрашенной в цвет слоновой кости.

Внутри — две скамьи, прямоугольный стол. Я сажусь на холодное дерево, кутаясь в свой кардиган поглубже. Анна опускается напротив, не снимая пальто. Её лицо в рассеянном свете, пробивающемся сквозь хвою, кажется ещё более усталым и испуганным.

Она молчит, смотрит куда-то мимо меня, на зеленый пятна папоротника у основания беседки. Потом резко вздыхает, проводит ладонями по лицу, будто стирая невидимую паутину.

— А какой у меня был выбор? — горько спрашивает она, наконец поднимая на меня глаза. В них — смесь стыда, усталости и той самой материнской ярости, которую не смогли задавить даже охранники. — Да, я тогда приняла предложение Розы и Валентина.

Она вновь кивает, отчаянно вглядываясь в моё лицо, будто ищет там понимания или хотя бы намёка на оправдание.

— Мне были нужны деньги. У меня тогда мама сильно болела… — Анна смахивает со щеки предательскую слезу тыльной стороной ладони, оставляя на коже мокрый блестящий след. — Операция за границей… Марк узнал бы — что тогда? — она усмехается, но в этой усмешке нет ни капли веселья. Одна горечь. — Он бы, вероятно, просто забрал бы у меня дочь. И все. Я была подстилкой на несколько минут.

Я молча хмурюсь, следя взглядом за пушистой белкой, которая деловито скачет по ветке сосны напротив. Надо бы деткам сказать, что тут оказывается белки живут.

Понимаю, что слова Анны — правда. Ту правду, которую не хочется признавать, но придётся.

— Зато я маме операцию оплатила, — тихо продолжает Анна, и её голос дрожит. — Смогла закончить университет. Да и Розу… Розу я тоже понимаю.

Она произносит это так, будто оправдывается перед самой собой. Поворачивается ко мне, и в её глазах вспыхивает что-то вроде старой, затаённой обиды.

— Она не хотела, чтобы жизнь Марка усложнилась, а она бы усложнилась с появлением Марины в его жизни.

— Но он всё равно должен был знать, — возражаю я тихо, но твёрдо. — Или вообще не стоило поднимать эту тему спустя столько лет. Зачем? Тридцать лет ты молчала, скрывала, а потом взяла и всё дочери рассказала.

Анна поджимает губы, отворачивается. Её плечи напрягаются. Молчание тянется несколько секунд, нарушаемое только щебетом птиц и шелестом ветра.

Затем она делает глубокий, шумный вдох, задерживает дыхание и резко выдыхает, разворачиваясь ко мне.