Онлайн книга «Предатель. В горе и радости»
|
— Нет, не соглашусь. — И это все касается нас двоих, Ляля, а значит, ни у кого из нас нет привилегии требовать в одиночку во всем этом копаться. Ко мне приходит очередное озарение. Я волнуюсь не из-за ранимой и чувствительной души Гордея, который сильно пострадает от увиденного. Не-а. Я боюсь, что он почувствует ко мне отвращение, если вскроется физическое насилие со стороны Вячеслава. Я стану для него грязной. — Гордей, ты просто не понимаешь… — Понимаю, Ляль, — глаза у него темные и мрачные. — Но я уже не могу шагнуть назад. Не проси меня об этом. — Это ведь ничего не изменит, — стискиваю в пальцах сэндвич и высказываю свою тихую догадку. — Ты хочешь увидеть и подтвердить, что ничего не было. Успокоить себя. — А ты этого не хочешь? Успокоить себя? — А если мы себя не успокоим? Если… — Тогда будет, что осознать, сделать выводы и принять правду, Ляль. И не поодиночке, а вдвоем. Глава 45. Мы любили — Ты меня не слышишь… Ты не должен это видеть, если… Гордей, неужели ты не понимаешь? Стою у окна спиной к Ляле и курю. — Я должен. Я тебе уже говорил. — Чтобы что? Чтобы проникнуться ко мне брезгливостью и отвращением? — У меня сейчас брезгливость и отвращение ко всей моей жизни, Ляль, — выпускаю густые клубы дыма, которые лижут стекла и расходятся волнами в разные стороны. — И касается она только моего отца. Я должен увидеть и осознать, чего мне стоили сыновье доверие, чувство несостоятельности перед отцом и признание его авторитета в том числе и в моем браке с Лялей. Увидеть и осознать, что стоит доверять самым незначительным тревожным звоночкам не только с чужими и посторонними людьми, но и с близкими и родными. Какой жестокий и отвратительный урок. Твой отец, который был десятилетиями примером и авторитетом, оказался извращенцем и, возможно, насильником. И этот извращенец воспитывал меня. Его кровь в моих венах. И мне не избавиться от воспоминаний, в которых я счастлив в играх с папулей. — Гордей. — Ляль, достаточно. Следил за моей женой, поил гормонами и глумился над тем, что я бешусь и ничего не понимаю. Наверное, кайф ловил от того, что Ляля была на его стороне. От того, что он главный в моей семье, а — глупый мальчишка. — Гордей! Ляля с криками тянет меня за плечо: — Гордей! Я выныриваю из плотного тумана ярости, и мою правую кисть охватывает боль, а на стекле кровь и паутина тонких трещин. Мне обещали, что стекла мне поставили в кабинете противоударные и прочные, ведь панорамное остекление на высоких этажах требует особого подхода, но они не выдержали нескольких ударов во вспышке неконтролируемого гнева. — Гордей… поэтому я и говорю… Как мастерски сработал мой отец. Ему удалось отдалить меня и Лялю друг друга и лишить доверия, а ведь как мы любили. Мир останавливался и затихал при прикосновениях и поцелуях, а наше дыхание становилось одним на двоих, как и сердцебиение. И все это мы потеряли. — Гордей, дыши… Знал бы я в тот день, когда сделал Ляле предложение, к чему мы придем, то я бы убил отца. — Прости, — хрипло говорю я, — накрыло… Хочу отойти к столу и упасть в кресло, но Ляля не позволяет этого сделать. Прижимает теплую ладонь к моей щеке, вглядываясь в глаза: — Мне так жаль… — сипло и сдавленно отзывается она, — я должна была понять… |