Книга Виват Елисавет!, страница 171 – Анна Христолюбова

— Думаешь, я слеп и глух? Не знаю, что творится в Смольном? — донёсся из-за стены голос Ушакова. — Да мне мои люди реляции по три разу на дню оттуда доставляют.

— И почему ты бездействуешь? Почему не арестуешь заговорщиков? — Второго собеседника Матвей не узнал, отметил лишь, что манера говорить важная, неторопливая, и гласные он растягивает.

— А зачем?

— Как?! — Генералу, похоже, удалось изумить своего собеседника нешуточно.

— Анна уж не раз говаривала, что Тайную канцелярию распустить надобно. Я, батюшка мой, сие уж отведал пятнадцать годов тому назад. Не в тех нынче летах, чтобы в третий раз сызнова начинать. Мне днесь семь десятков стукнуть должно. На старости лет без кола, без двора остаться — покорнейше благодарствую!

— И что ты делать намерен?

— Ничего. Будет прямое указание арестовать бунтовщиков — арестую. Не будет — пускай дальше ковы[1] строят.

— Но сие есть прямая измена!

— Ничуть. Елисавет Петровна не жёнка солдатская, что на базаре с товарками судачила, кто нынче государыню попёхивает. Чтобы задержать её или кого из ейного двора, мне прямое указание от Великой Княгини требуется. Анна же меня уж третий месяц не принимает. Хотя я только за последние две недели пять раз просил аудиенции. О важности доводил… Не приняла. Вид мой ей отвратителен… Ну так и я руки умываю. К чему мне ярость служебную являть, коли меня выкинуть на улицу хотят, как кутёнка приблудного…

— А коли переворот?

— Моя служба солдатская. Я её честно служу. Коли переворот не удастся — вон у меня цельный сундук реляций. А что Анна со мной встречаться не возжелала — с меня какой спрос?

— А ну как удастся?

— А коли удастся, я эти же реляции Елизавете предъявлю — дескать, всё про вас знал, да мешать не стал. Она умная — оценит.

— Хитёр ты, братец! — Собеседник генерала хмыкнул.

— Жизнь научила. Зело не хотелось на Соловки вслед за Петром Андреичем[2], земля ему пухом…

* * *

[1] интриги

[2] Пётр Андреевич Толстой — граф, первый начальник Тайной канцелярии и непосредственно Ушакова, в результате интриг князя Меньшикова был обвинён в измене и сослан в один из соловецких монастырей, где провел остаток жизни в заточении.

* * *

В понедельник, двадцать третьего ноября прямо с утра забежал Грюнштейн. Алексей всю ночь простоял в карауле у дворцовых ворот, сменился в четыре утра. Выдрог и устал, как цепной пёс, а спать хотел так, что глаза норовили закрыться прямо на ходу.

— Поспи немного, — проговорил Пётр, оглядевшись по сторонам, — а в четыре мы с тобой заступаем в караул во дворце.

— Опять?! — простонал Алексей.

— Я попросил Михайлова нас поставить. Сей день надобно во дворце быть.

— Да зачем?!

— Куртаг нынче у Анны, али запамятовал? И Елизавета должна приехать, — задумчиво пояснил Пётр.

Вечером оба стояли на часах у покоев Великой Княгини. Алексей недоумевал, к чему Грюнштейн это затеял, ведь происходящее в приёмном зале, что располагался в другом крыле дворца, они не то что видеть, даже и слышать не могли. Здесь же было пусто, тихо, лишь едва-едва доносилась игравшая в отдалении музыка.

Недосыпание Алексей переносил плохо, и теперь все силы уходили на то, чтобы не клевать поминутно носом и держать глаза открытыми, а проще сказать выпученными. А ещё до смерти хотелось есть, поскольку после дежурства он проспал и завтрак, и обед, и со вчерашнего вечера ничего не ел.