Книга Аничкина иколе, страница 73 – Евгения Якушина

При ярком свете стало очевидно, что чердак Голицынского дворца был местом, посещаемым в гораздо большей степени, чем этого следовало ожидать. Об этом свидетельствовали не только следы на пыльном полу, но и наличие здесь предметов, очевидно принесённых совсем недавно, ещё не запылённых и не поросших паутиной.

Руднев достал коробку с Леночкиным кладом и вынул из неё драгоценности.

— Es ist fabelhaft! (нем. Потрясающе!) – изумился Белецкий. – Кто хранит подобные ценности в рваной картонке на чердаке?

— Тот, кто по какой-то причине их прячет, – ответил Дмитрий Николаевич. – Например, потому что украл.

— Какой-то странный воришка! Вместе с ожерельем, стоящим целое состояние, он прихватил вульгарное бельё и французские духи, правда, тоже совсем недешёвые. Такой флакон рублей десять-пятнадцать стоит, не меньше!

— Белецкий, а ты откуда им цену знаешь?

— Дмитрий Николаевич! – возмутился Белецкий. – Как ehrenhafter Mann (нем. порядочный человек) я на такой вопрос отвечать не стану!

— Ты покупал такие своим пассиям?

— Дмитрий Николаевич! Das geht zu weit! (нем. Это переходит границы!)

— Извини! Я просто понял, что всё это вот в таком именно сочетании более всего похоже на презенты, что любовнице дарят.

— Только не любовнице, а Hure (нем. шлюхе), – брезгливо морщась, Белецкий двумя пальцами выудил из коробки фривольную шёлковую фантазию. – Уважающая себя женщина такого носить не станет!

— Пусть так, но почему всё это свалено здесь, на чердаке? – Дмитрий Николаевич произнёс вопрос так, что было очевидно: адресует он его не столько своему другу, сколько самому себе. – Белецкий, у меня такое чувство, что мы чего-то самого важного в этой истории не видим! И это что-то перед самым нашим носом! Только картинку нужно правильно перевернуть!

— Может, утром продолжим картинку переворачивать? – предложил Белецкий, уловив в голосе Дмитрия Николаевича усталость и досаду. – Глядишь, и Ярцев нам в этом поможет.

Руднев окинул взглядом чердак.

— Хорошо, только давай ещё здесь немного осмотримся. Вдруг ещё что-то интересное найдём.

Сложив на место Леночкин клад, они стали перебирать наименее запылённые предметы.

Очевидно, здесь, на чердаке, девочки прятали всё, на что в стенах Аничкиной иколе был наложен строжайший запрет. Были тут любовные романы, начатые коробки с шоколадными конфетами, альбомы с романтическими посланиями, плющевые мишки, связки писем от родных и прочие атрибуты счастливой и вольной девчачьей жизни, недоступной благородным воспитанницам пансиона Святой Анны.

Руднев с Белецким уже собирались уходить, когда взгляд Дмитрия Николаевича зацепился за прикрытый кипой старых газет деревянный ящик. Пыли на нём было немного.

Сбросив газеты на пол, Руднев расстегнул медные замки. В ящике оказался фотоаппарат, сложенная тренога, набор объективов, пачка посеребрённых пластин и альбом с фотографиями, на которых были запечатлены моменты из жизни Аничкиной иколе: уроки, столовая, прогулки, праздники.

С внутренней стороны ящика была прикреплена серебряная пластинка с гравировкой: «Дражайшему брату Алексею от любящей его сестры, Аполлинарии Алексеевны Таранухи».

— А покойный был отличным фотографом, – заметил Белецкий, разглядывая фотографии. – Но почему он хранил фотоаппарат на чердаке?