Книга Танковая диверсия, страница 81 – Александр Тамоников

Он не договорил.

Из чащи, прямо перед ними, грянул выстрел. Звук был гулкий, резкий, сразу будто впитавшийся в мглу леса. Птицы разом смолкли. Лошадь Буторина шарахнулась в сторону, фыркнув от страха. Старик мгновенно замер, его рука взметнулась вверх, призывая к тишине и остановке. Они сидели, не двигаясь, вжимая ноги в стремена, вслушиваясь в наступившую леденящую тишину. Выстрел был один — стреляли из охотничьего ружья. И выстрел прозвучал оттуда, где должна была быть заимка.

А в городе Шелестов и Сосновский продолжали допрос. Теперь нужно было спешить, потому что арест Левакова скрывать долго не удастся. И тогда самая важная птица в этой стае может или улизнуть, или устроить такую защиту, что до нее не добраться и ничего не доказать. Этот человек, например, может убрать свидетелей, ближайшего помощника, убрать то звено цепочки, которое ведет к самому немецкому агенту.

Скорая помощь, приехавшая по вызову к Левакову, потерявшему сознание во время допроса, ничего угрожающего в состоянии его здоровья не нашла. Переутомление, нервный срыв. А по его собственным словам, в предыдущий вечер он очень много выпил алкоголя.

И все же Шелестов посчитал возможным дать Левакову отдохнуть ночь в камере, а утром его снова привели на допрос. Сегодня арестованный выглядел немного лучше, но всклоченные волосы и небритое лицо все же делали его узником даже визуально. Как-то неожиданно во внешности этого человека отпечаталось его ближайшее будущее, его дальнейшая судьба. Не быть ему уже ни начальником цеха, ни инженером на солидном производстве. В лучшем случае в какой-нибудь артели механиком по ремонту керогазов. А может, и механиком в гараже местного колхоза.

— Мы вас слушаем, Петр Афанасьевич, — Шелестов сидел напротив за столом.

— Я… не знаю, — еле шевеля губами и глядя в пол перед собой, пролепетал арестованный. — Я не понимаю…

— Вы все понимаете и все знаете. — Сосновский подошел и, поставив стул, уселся напротив Левакова на расстоянии вытянутой руки. — Вы все знали и понимали, когда согласились участвовать в этом обмане, в этом дерзком ограблении продуктового склада. Вы расскажите, как они на вас надавили, как заставили вас это сделать!

Начальник цеха несколько секунд смотрел в пол, а потом его растерянное лицо вдруг стала искажать гримаса боли, стыда и страха. Леваков закрыл лицо руками и вдруг, к удивлению оперативников, разрыдался. Сосновский, сидя перед ним, стал не успокаивать человека, а задавать вопросы, гася эту истерику. Леваков очень хотел, чтобы его поняли, и поэтому говорил о том, что оказался в безвыходной ситуации. Здесь была и крупа, которую он украл год назад по слабости и от безысходности, потому что у него болела дочь и ее надо было кормить, тут и авария, от которой его во второй раз спас парторг, замолвив словечко перед руководством. А потом еще зимой вдруг всплыло вредительство, и опять стрелки сошлись на начальнике цеха. Так ему по секрету рассказал все тот же Крутин. А потом, месяц назад, парторг Крутин посвятил Левакова в свои дела. Он сказал, что нужно обязательно вывести на чистую воду начальника ВОХРа Гоголева. И к тому никак не подобраться, и что по совету НКВД надо пойти навстречу неким людям, сыграть с ними спектакль. И тогда их возьмут с поличным, и самого Гоголева тоже. Леваков не сразу согласился, но Крутин припомнил ему все, что он для него сделал, как отстаивал перед начальством, и убежденно заявил, что если бы не Крутин, то сидеть бы Левакову уже давно.