Книга Танковая диверсия, страница 75 – Александр Тамоников

Шелестов придвинул к койке табурет, скрипнувший в тишине. Не спеша достал блокнот, положил его на колени. Так же медленно достал папиросу. Молчание в палате, казалось, сгущалось, становясь почти осязаемым, как туман. Его нарушало только тяжелое, чуть хриплое дыхание Козыря. И все же в Козыре что-то изменилось. Шелестов помнил ту последнюю его истерику, когда тот хотел убить себя после вырвавшегося признания, жалкой попытки выторговать себе жизнь. И какие мысли теперь бродят в этой лобастой голове, о которую можно без вреда разбивать кирпичи?

— Нога как? — наконец спросил Шелестов, не глядя на раненого и прикуривая папиросу.

— Отмирает, — хрипло бросил Козырь. — Чего хотели, начальник? Говорите, а нога полежит еще. Шлепнуть меня можете и в гипсе.

— Мое дело — это выяснить, кто организовал вывоз. Кто наводчик. Кто помогал с завода. Ты понимаешь, в какое время живем? Тут не до мелкой твоей войны.

Козырь язвительно, болезненно усмехнулся, глядя в потолок:

— Война везде. И у нас своя.

— Ну, если для тебя твоя страна, твоя Родина, твои родственники, предки — это все не важно, и ты в стороне от войны, которую ведет весь народ, тогда разговора не будет. А если ты все-таки часть нашего народа, хоть и живешь своей жизнью, тогда нам есть о чем поговорить.

Шелестов был терпелив. Он не кричал, не угрожал. Покуривая, методично, словно скальпелем, разделял ложь и полуправду, возвращался к нестыковкам, давил тяжестью фактов. Он говорил о голоде в городе, о рабочих, стоявших у станков сутками, о детях, которые не видели хлеба. Говорил тихо, но каждое слово падало как гиря.

Козырь метался в постели, злился, бравировал, снова замолкал, уставившись в стену. Он пытался цепляться за кодекс воровской чести, которой уже не было и в помине, выжженной войной. Но Шелестов бил не по блатным законам, а в больное — по страху. Страху перед расстрелом за мародерство в военное время. Страху перед полным беспамятством, перед тем, что его имя станет грязным клочком бумаги в деле, а его гибель — никому не интересной в нем строкой. И главное — Шелестов давал тонкую, едва уловимую надежду. Не на свободу, нет. На жизнь. На то, что признание может что-то изменить. И даже на обиду, ведь Козыря подставили как пацана, ведь эта попытка с кражей продуктов с самого начала не должна была получиться. Козырь и остальные были обречены теми или тем, кто их послал.

Тени за окном уже исчезли. Полуденное солнце жгло подоконник и пятно пола напротив кровати. И Шелестов вдруг почувствовал, что стена между ним и Козырем дала трещину. Она стала расширяться, а потом уголовник заговорил. Сначала скупо, отрывисто. Потом быстрее.

Да, собрали группу. Веня Рыжий — мелкая сошка, подвозка. Сам Козырь и Батон — охрана и те, кто устраняли проблемы. На Профессоре машина и документы. Вывоз по поддельным накладным и печатям. Продукты со склада завода — сало, консервы, крупа — золото в голодное время.

— Кто главный? — Голос Шелестова стал тише, но в нем появилась стальная острота.

Козырь замялся, сглотнул. Его глаза бегали по углам палаты, будто ища спасения.

— Гагра… — выдохнул он наконец почти шепотом. — Он все организовал. Связи, сбыт… Он.

Шелестов кивнул. «Гагра» — фигура известная, тень из уголовного мира, плавающая в мутной воде военного времени. Но это был лишь один винтик. Самый важный был здесь, внутри завода.