Книга Танковая диверсия, страница 74 – Александр Тамоников

— Шура… — невольно вырвалось у Вени шепотом.

Шелестов не пошевелился, только чуть приподнял бровь.

— Шура? Какой Шура? — спросил Максим скучным голосом.

— Не знаю, честно говорю! Падла буду, гражданин начальник! — залепетал Веня, уже испугавшись того, что вспомнил. — Слышал только… Козырь, когда обсуждали план, сказал… «У Шуры с маршрутом все ясно». И все. Больше ничего!..

Тишина в кабинете стала иной. Она будто наэлектризовалась. Шелестов медленно потянулся к пачке с папиросами, открыл ее и достал одну. Постучав мундштуком по пачке, сунул папиросу в рот и зажег спичку. Время тянулось так, будто сейчас заскрипят его шестеренки несмазанные или что там у него, этого времени, есть. Эта пауза вытягивала из Вени все жилы.

— Шура… — повторил Шелестов, и на кончике его папиросы во время затяжки появился яркий огонек тлеющего табака. — Не Гагра ли? Шура Гагра?

Имя как удар хлыста щелкнуло в памяти Вени. Да! Именно так! Он кивнул, заморгал часто-часто.

— Гагра, кажись… Да, вроде Гагра! Я только слышал, он же… он же «в законе» вроде!

Да, майор Харламов говорил о нем, и вот Рыжий вспомнил оброненное кем-то имя. Много чего про Гагру рассказал начальник местного угрозыска. Шура Гагра был и не был одновременно. Он существовал где-то рядом со всеми бандитскими делишками на Урале и никогда не оказывался сам в поле зрения милиции. Было ему около сорока лет. В молодости Гагра слыл дерзким, жестоким, неуловимым. Его имя связывали с разбоями, грабежами, черным рынком, который цвел буйным ядовитым цветом на теле истерзанной страны. А потом Гагра как-то поутих и сам перестал оказываться в центре событий. Он был все время сбоку. Вроде бы даже и ни при чем.

Шелестов затушил в пепельнице окурок и взялся за ручку. Ну что же, хитрая шарада начала разгадываться. Мелкий воришка Веня Рыжий, валявшийся в грязи от страха, оказался еще одной ниточкой. Ниточкой, которая могла привести к большой, страшной фигуре. Нет, не уголовника, воровавшего продукты, а врага, фашистского агента, чья деятельность стоит стране и фронту многих жизней и подбитых танков.

— Так, — тихо сказал Шелестов, и в его голосе опять появились стальные нотки. — Теперь, Веня, будем вспоминать дальше. Вспоминать очень подробно. Про каждую твою встречу, про каждое услышанное слово. Потому что этот Шура… он уже не твоя легенда. Он теперь наша с тобой работа.

…После бессонной ночи, проведенной в допросной комнате, Шелестову пришлось ехать в госпиталь, где под охраной в отдельной палате лежал раненый бандит. Жаркое июльское солнце, будто раскаленный кусок металла, уже висело над городом, хотя на часах не было еще и десяти часов утра. Город, задыхающийся от заводского дыма и напряжения войны, жил своей суровой жизнью. Машина, промчавшаяся мимо бесконечных заборов и бараков, остановилась у кирпичного здания с окнами, до половины закрашенными мелом.

Госпиталь. Раненый бандит по кличке Козырь лежал в отдельной палате на втором этаже. У двери сидели два молодых оперативника из городского управления НКВД, одетые в белые больничные халаты. Увидев Шелестова, они вскочили и вполголоса доложили, что происшествий не было, раненый на месте, попыток вступить с ним в контакт тоже не было.

В палате пахло карболкой, каким-то лекарствами и немытой мужской плотью. Козырь, бледный, с землистым лицом, похожим на ком глины, лежал, уставившись в потолок. Его правая нога, туго забинтованная, была уложена на валик. Но даже в этом беспомощном положении в нем чувствовалась озлобленная, затравленная сила. Не то что Веня Рыжий, который сразу поплыл. Этот — отстреливался отчаянно, яростно, пока пуля не срезала его, как подкошенное дерево.