Книга Танковая диверсия, страница 71 – Александр Тамоников

И вдруг Лариса отставила чашку. Ее руки слегка дрожали.

— Михаил Юрьевич… Михаил, — поправилась она, и в голосе ее прозвучала такая большая, не скрываемая более нежность, что у него заныло под сердцем. — Зачем вы притворяетесь? Я же знаю, кто вы. И я… я не боюсь. Я буду вам помогать, потому что этого требует мое сердце. Враг топчет нашу землю, и каждый честный человек, каждый гражданин…

Лариса вдруг замолчала, прервала свою путаную речь, как будто она не имела никакого значения сейчас и здесь. Она поднялась и, прежде чем он успел опомниться, обняла Сосновского, прижалась щекой к его груди. Михаил почувствовал легкий запах ее волос, тонкую дрожь ее плеч.

— Я так долго смотрела на вас. Каждый день. Вы такой… другой. Сильный. Вы настоящий. И вы спасли меня, — она говорила быстро, горячо, слова будто обжигали. — Я люблю вас. Понимаете? Просто люблю. И мне все равно, кто вы на самом деле, какая у вас профессия.

В этот миг все его тревоги, расчеты, долг, глупая маска московского инженера из наркомата — все рухнуло, смытое волной человеческого тепла и отчаянной искренности. Он, Михаил Сосновский, на несколько безумных секунд перестал существовать. Остался только мужчина, измученный одиночеством и тяжким бременем, в душной комнате, в объятиях прекрасной, влюбленной в него женщины. Он потерял голову. Его руки сами нашли ее хрупкую спину, притянули ближе. Он наклонился, и губы его встретились с ее губами — жадно, безрассудно, забыв обо всем на свете. Мир сузился до жаркого дыхания, шепота и сладкого вкуса кураги на губах.

…Комната тонула в густых сумерках, нарушаемых только неровным квадратом окна и тусклым светом торшера. Тишина была густой, звенящей, нарушаемой лишь прерывистым дыханием и стуком собственной крови в висках. Аромат ее духов, ландыша и чего-то теплого, нежного, смешался с запахом книг и старых шпалер на стенах — душный, опьяняющий коктейль, который кружил и кружил голову.

Сосновский целовал ее с отчаянной жадностью человека, нашедшего источник жизни в пустыне. Его губы скользили по ее горячей щеке, находили уголок рта, снова погружались в ее влажный отзывчивый рот. Лариса не сопротивлялась, нет. Ее тело, сначала напряженное как тетива, поддалось, обмякло, ответило тихим стоном. Женские пальцы впились в складки его рубашки, не отталкивая, а притягивая, будто боясь, что этот якорь уйдет и ее унесет в темное бездонное море.

Мужская рука, горячая и умелая, скользнула под блузку. Лариса вздрогнула, но не отстранилась, а лишь сильнее прижалась к нему. Ее шея, изящная и белая, как стебель лилии, сама потянулась навстречу его губам. Он целовал эту трепетную впадину у ключицы, чувствуя под губами бешеный пульс. Мысли расплылись, превратились в смутные горячие образы. Забытье. Забвение. Вот он, миг, когда можно сжечь все мосты, устранить все «почему» и «зачем», утонуть в простом, ясном, животном тепле.

Лариса запрокинула голову, ее глаза, огромные и темные в полумраке, были закрыты. Ресницы отбрасывали трепетные тени на щеки. Она была готова. Готова отдаться этому порыву, этому мужчине, этой иллюзии выбора в мире, где выбора не оставалось. Ее пальцы уже неумело пытались расстегнуть пуговицу на его воротнике.

И в этот миг, когда грань была уже не просто стерта, а сожжена жаром поцелуев, Сосновский с какой-то ослепительной яркостью представил, как он уедет отсюда, уедет навсегда, а Лариса останется. И все… и больше ничего и никогда… «Что я делаю!» — ударила в голове эта мысль. Именно не прозвучала, а грохнула внутри, как обвал. Это был не голос совести — это был голос инстинкта самосохранения, голос того самого железного порядка, частью которого он был. Это была измена мужчины женщине. Сосновскому некому было изменять. Но это была измена долгу, той страшной и ясной логике, которой была подчинена их жизнь. В этом поцелуе была сладость яда, за которым следовала неминуемая гибель. Нет, не физическая, а гораздо более страшная — крушение мира. Одинокая женщина и покинувший ее мужчина, который уехал, но обещал вернуться, зная, что не вернется. Вряд ли когда-нибудь вернется, не располагая собой, своей жизнью ни на минуту.