Книга Танковая диверсия, страница 49 – Александр Тамоников

Сосновский улыбнулся, старясь незаметно для девушки сжимать и разжимать кулак. Боль в пальцах от удара еще ощущалась. Он видел, как меняется взгляд Постышевой: испуганная благодарность инженеру из наркомата сменилась осознанием и новой, иной тревогой.

— Не за что, — отрывисто бросил он, переводя взгляд на сломанную защелку двери. — Я просто вовремя вошел, вот и…

— Я не о том, то есть, я не то хотела сказать, Михаил Юрьевич, — Лариса сделала шаг вперед. Ее глаза, широко открытые минуту назад от ужаса, теперь сузились, стали проницательными, но все же остались женственными, теплыми. — Я догадываюсь, кто вы на самом деле. И зачем вы здесь, под легендой инженера из наркомата. И именно поэтому… я за вас испугалась. Громов — для вас свой же.

«Свой же». Эти слова, казалось, повисли между ними, тяжелые, как броневая плита. В них была вся горечь и весь ужас их времени. Сосновский молчал, изучая ее. Не испуганную жертву, а технолога завода. Умную, наблюдательную и, судя по всему, отчаянно смелую.

— Ваши опасения могут быть опасны для вас, товарищ Постышева, — наконец сказал он, опускаясь на стул у стола. — Прости, не буду больше так называть тебя. Ты же для меня Лариса, Лариса Викторовна, замечательная девушка-технолог, умная и красивая. Ты же мне разрешила так к тебе обращаться, помнишь? А вообще-то лучше забудь, что здесь произошло. И о моей… истинной роли.

— Забыть? — В ее голосе прозвучала горькая ирония. — Когда у станков из-за «случайных» сбоев срывается план, когда из-за этих сбоев на фронте горят наши танки и гибнут бойцы? Когда партии бронелиста внезапно не проходят контроль? Когда чертежи самых уязвимых узлов «теряются»? Это забыть?

Ух, изумился Сосновский, глядя, как вдруг загорелись глаза Постышевой. Вот она какой может быть, оказывается! Лариса подошла ближе, оперлась руками о край стола, глядя на Михаила с такой строгостью, что ему стало не по себе.

— Я вижу, как вы ходите по цехам. Вы не просто проверяете планы, вы смотрите на людей. Ищете. И я… я могу помочь. Я знаю этот завод, как свои пять пальцев. Знаю, кто здесь работает со времен деда-прадеда, а кто появился после эвакуации. Знаю, у кого «случайно» ломается резец, а у кого — вечно все в порядке, даже когда металл барахлит.

В ее словах была железная логика и холодная ярость, которая рождается не из страха, а из любви — к своему делу, к заводу, к стране. Сосновский почувствовал, как в его расследовании, которое до сих пор буксовало в тумане подозрений и бюрократии, появился первый реальный луч.

— Это очень серьезные заявления, — сказал он тихо. — Игра не по правилам. Ставка — жизнь.

— Я понимаю, — кивнула Лариса, как-то сразу поняв, что раз Сосновский не стал возражать, значит, правда.

А она до последнего надеялась где-то глубоко внутри, что он скажет, что простой инженер и никакого отношения к НКВД не имеет. И теперь вдруг ее твердая уверенность дрогнула. Лариса отвела взгляд, пальцы дрогнули и сжались в кулачки, которые она спрятала за спину. Да и голос ее стал заметно тише, в нем проскользнула неуверенность совершенно иного свойства.

— Просто… я хотела вам помочь. Не только заводу. Вам лично.

Внутри у нее все сжалось в тугой горячий комок. Мысли, которые она не смела высказать, кричали в душе: «Потому что с той самой секунды, как ты вошел и увидел то, что происходило, я перестала дышать. Потому что ты рискнул всем — карьерой, свободой, жизнью — ради незнакомой девушки-технолога. Потому что в твоих глазах я вижу ту же боль и ту же решимость, что и в себе. Я влюбилась в тебя, Михаил. И теперь мне страшно за тебя в тысячу раз больше, чем за себя».