Книга Танковая диверсия, страница 46 – Александр Тамоников

Лариса вошла через проходную, все еще немного прихрамывая. Ничего не изменилось, да и что могло меняться сейчас на этом заводе. Он жил своей стальной жизнью, бился лихорадочным пульсом. В его стенах ковался щит родины — тяжелые машины, сходящие с конвейеров прямо на фронт. Постышева вздохнула, ощутив приятную дрожь в теле. Она снова здесь, она снова нужна, снова может взяться за работу. Как же ей надоело валяться в больнице из-за этого растяжения и сотрясения мозга.

Но взяться за работу, по которой она соскучилась, технологу не удалось. Высунувшись в окно проходной, девушка в берете закричала:

— Постышева! Постышева, подойди к внутреннему телефону!

Лариса удивленно пожала плечами и подошла к окну, откуда вахтерша подала ей черную трубку телефона.

— Лариса Викторовна? — раздался знакомый голос, от которого сразу расхотелось улыбаться, а внутри все похолодело. — Вы уже на заводе? Я просил сообщить мне, когда вы появитесь. С выздоровлением вас, и жду у себя в кабинете.

Постышева сникла, стянула с плеч тонкий платок и, держа его в сжатом от напряжения кулаке, пошла к административному корпусу. Здесь в душном коридоре располагались кабинеты начальства разного уровня, а в самом конце кабинет представителя органов — оперуполномоченного городского управления НКВД Громова, курировавшего танкостроительный завод. Постучав и услышав в ответ хриплое «войдите», Лариса потянула ручку двери и вошла. В кабинете за эти дни ничего не изменилось, да и что могло измениться. Девушке даже подумалось, что дай волю таким, как этот Громов, так не только в кабинете, но и в стране ничего не изменится с годами, а может, и с десятилетиями.

В скупо обставленной комнате было по-прежнему мрачно. Точно так же плотно занавешено окно и на столе горит лампа под массивным абажуром. Накурено, пахнет пылью и мужским потом. Все то же зеленое сукно на столе, тяжелый сейф в углу и портрет Сталина над головой Громова. Атмосфера абсолютной власти. Лариса подошла к столу, стараясь скрыть дрожь в коленях. Глаза у Громова были красными то ли от недосыпания, то ли с похмелья. Под мышками гимнастерки пятна пота.

— Гражданка Постышева, — сухо произнес оперуполномоченный. — Садитесь. Вопросы есть к вам. Серьезные вопросы. Вы думали, что, пока отлеживаетесь там по больницам, у нас тут дело стоит? Нет, работаем мы, вскрываем!

Громов начал издалека, методично, как и полагалось сотруднику его профессии. Расспрашивал о коллегах, о технологических процессах, о «случайных» разговорах у станков. Потом тон изменился. Из папки на столе появились листки протоколов допросов. Громов не называл людей, как будто это были анонимные доносы. Он смаковал формулировки, наслаждался реакцией сидевшей напротив девушки. По сведениям Громова, Ларису обвиняли в «связях с вредительскими элементами», в «сомнениях в расчетах», в том, что она, дочь «неблагонадежного» инженера, могла умышленно занижать параметры закалки бронелистов. Каждое слово било, как молот. Мир сузился до стола, до этих листков и до спертого воздуха кабинета. Неужели все снова, неужели ничего не изменилось? Это же нелепые обвинения, это же полная чушь!

И Лариса пыталась оправдываться, голос у нее срывался, предательски дрожал. И вот тогда, в этом ее смятении, Громов увидел нечто иное. Его взгляд, прежде казенный, вдруг ожил, стал тяжелым, снисходительным. Он встал и медленно обошел стол, приближаясь не как следователь к подследственной, а как хищник к беззащитной добыче. Лариса сжалась на стуле, чувствуя интуитивно опасность, какую-то новую, страшную, отвратительную.