Книга Танковая диверсия, страница 33 – Александр Тамоников

— Подумай, Веня. Не сейчас. Час. У тебя есть час, — Буторин повернулся, и его глаза уставились на Рыжего, как будто прожигали насквозь. — Ты можешь лечь в землю как бандит, мародер. И твоя мать получит бумажку: «Ваш сын — враг народа, расстрелян». Или… — он сделал паузу, — ты можешь помочь Родине выкорчевать настоящую нечисть. И тогда, возможно, суд учтет твое чистосердечное раскаяние и сотрудничество.

Он не стал говорить, что «возможно» — это приговор к десяти или пятнадцати годам вместо расстрела. Это и так было понятно.

— Часа много, — веско, голосом хозяина кабинета, сказал Громов, глядя на сломанную фигуру на стуле.

Он и пяти минут не выдержит. Буторин мысленно согласился, глядя в окно на раскаленный, живущий тяжелой жизнью город-завод. Рыжий Веня уже сломлен. Он просто еще не знает, как это сказать. Сейчас он будет копаться в памяти, выискивая любую мелочь: слово, оброненное Боцманом или кем-то из дружков-корешков, случайный взгляд, марку грузовика, которую видел мельком. Страх смерти — лучший катализатор для памяти.

— Пусть его уведут в соседнюю комнату и дадут сладкого горячего чая, — строго приказал Буторин, а когда арестованного увели, добавил, как будто разговаривая сам с собой: — Час на раздумье. Ищут не людей. Ищут нить. А он — тот самый кончик, который торчит из клубка. Дернешь за него — распутается все дело. Даже то, о чем мы пока и не подозреваем. Не надо его торопить свыше меры, Василий Архипович. Его теперь надо осторожно и вдумчиво расспрашивать. Позвоните еще раз в уголовный розыск, поторопите их. Что у них там с опознанием убитых, что по этой банде есть?

В дверь постучали, и вошел начальник заводского ВОХРа Гоголев. Вид у него был хмурый и виноватый. Понимал, что по головке его не погладят за такую ситуацию. Да и как за такое не взгреть, как говорится, «по первое число», когда бандиты среди бела дня заехали на территорию завода и чуть было не вывезли из продуктового склада целую машину провизии. Мыслимое ли это дело!

— Вот, вы просили, — Гоголев помедлил и положил на стол не перед Громовым, а перед Буториным несколько заводских бланков с подписями и печатями.

— А ну-ка, давай накладную, которую бандиты предъявили, — сразу оживился Буторин. — И лупу давай!

Гоголев не уходил, продолжая стоять у стола, нервно покусывая губы. Он смотрел, как сотрудники НКВД сверяют печати и подписи, и мысленно молился, чтобы виноватым оказался не он, а кто-то другой. Получить за такую промашку, да еще и по подозрению в причастности к преступлению можно как минимум лет десять лагерей. Буторин пока ничего не комментировал. Он рассматривал через увеличительное стекло печать на накладной бандитов и на принесенной Гоголевым, на которой была поставлена настоящая печать. Виктор сразу заподозрил, что с печатью на второй накладной что-то не так.

— Смотрите, — с довольным видом заявил Буторин. — Печать на второй накладной не имеет таких четких границ, если ее рассматривать через лупу. Но скопирована она точно. Знаете, как достигается такой эффект? В воровском мире мастера освоили эту технологию давно — оттиск настоящей печати прокатывается очищенной от кожуры сырой картофелиной или очищенным вареным яйцом. Потом этой картофелиной или яйцом оттиск наносят на документ. Ну и сушат потом, чтобы штемпельные чернила не смазались.