Книга Танковая диверсия, страница 31 – Александр Тамоников

В словах Буторина не было ни торжества, ни упрека. Было лишь недовольство тем, что сложилась такая ситуация, что произойдет утечка информации о том, что на заводе секретно работают представители Главного управления НКВД. Но работать все равно надо, как бы ни складывалась ситуация. Вот так бывает тоже. Война далеко, грохочет, полыхает огнем, а завод продолжал гудеть, трудиться день и ночь в далеком тылу. А война все равно пришла. И сюда тоже. К самому заводскому забору, к стенам продуктового склада, как выяснилось, шла не только на фронте, но и здесь, в заводском дворе, в жаркой пыли уральского лета.

Оперуполномоченный городского отдела НКВД Громов ходил по кабинету, потирая руки, то ли от нервного напряжения — ведь ему выпала такая удача, — то ли он уже готовился отрапортовать своему начальству о том, что все заводское руководство замешано в преступных деяниях. И теперь все зависит от допроса вот этого сопливого урки, который сгорбился на стуле, шмыгая носом и подергивая головой.

Буторин сидел на стуле, закинув ногу на ногу, и с интересом наблюдал за мечущимся по кабинету Громовым. Виктора раздражала эта беготня, но он молчал, понимая, насколько окружающая обстановка действует на задержанного бандита.

Воздух в кабинете был спертым, пахло махоркой и пылью от старых бумаг. Лето за окном, знойное и пыльное, казалось несуществующим миром. Окно, завешенное простыней вместо шторы, как мертвенно-белое пятно в тени нависающего снаружи над окном массивного козырька. Со стены сурово взирал лик вождя. Громов наконец остановился возле стола и достал из коробки папиросу. Ну, угомонился, подумал Буторин с усмешкой. Наблюдая и за молодым уголовником, пребывавшим в состоянии полного отчаяния, и за оперуполномоченным, который теперь стоял, прислонившись к печке, Виктор почувствовал даже какое-то сочувствие к тому, кто сидел на стуле посреди комнаты. Совсем мальчишка, который хочет казаться блатным до мозга костей, а, по сути, шавка, шестерка у воров. Таких оперативники ломают в два счета. Незавидная судьба. Таких колония не исправляет, а ломает до конца. Да и кого она исправляет, если уж быть честным перед самим собой.

Парню было лет двадцать. Щеки впалые, глаза огромные, воспаленные от бессонницы и слез. Рубашка на нем была порвана у плеча, там, где его грубо схватили. Руки, заведенные за спину, все время мелко дрожали, и цепь наручников позванивала об ножки стула. Его звали Веня, Вениамин Рыжов. Свежий след от удара кулаком — заводская отметина — краснел на скуле.

Он только что видел, как в лучах полуденного солнца, у ворот заводского склада № 7, его товарищей — Сашку Боцмана и старого вора по кличке Профессор — скосили пули охраны. Те сухие, отрывистые хлопки выстрелов, крики, падение тел в пыль двора… Картинка стояла перед глазами ярче любого сна. А теперь — эта комната, этот каменный человек за столом и неминуемость, которая давила на грудь, не давая дышать.

Буторин посмотрел на Громова, как тот основательно усаживается за стол, раскрывает папку, достает чистый лист бумаги, берет чернильную ручку. Взгляд оперуполномоченного не злой, не гневный. Он был пустой, как взгляд хирурга перед операцией.

— Итак, Рыжов, — голос у Громова был тихий, ровный, без интонаций. — Повтори-ка еще раз для протокола, кто тебя позвал?