Книга Танковая диверсия, страница 35 – Александр Тамоников

«Козырь». Вот он. Лежит, смотрит в потолок, будто не замечая вошедшего офицера.

— На правый бок его поворачивают? — тихо, без предисловий, спросил Шелестов у санитара, вошедшего с ним следом.

Тот вздрогнул, забормотал: «Так точно, товарищ подполковник, по расписанию…»

— Зря. Пуля прошла в сантиметре от бедренной артерии. При повороте швы могут потревожить. Останется хромым на всю жизнь. Если, конечно, она у него будет, — голос Шелестова был ровным. — Выйдите, мне нужно поговорить с раненым.

Человек на койке медленно повернул голову. Глаза, маленькие и черные, как пуговицы из обгоревшего дерева, уставились на подполковника.

— Я тебе ничего не скажу, — хрипло проскрипел он. — Что, песню свою Венька спел? Ну и хрен с ним. Мне терять нечего.

Шелестов подошел к окну, дождался, пока санитар выйдет и прикроет за собой дверь палаты. За стеклом пылил, нагретый солнцем, госпитальный двор. Где-то там, за кварталами, упираясь в небо дымящими трубами, стоял гигант, гудящий день и ночь, — танковый завод. Каждый час там рождалась стальная мощь, которая должна была остановить врага. И где-то там, в теле этого гиганта, сидела раковая клетка.

— Ты ошибаешься, — так же тихо сказал Шелестов, не оборачиваясь. — Тебе есть что терять. Тебя зовут Игнат. Игнат Семенов по кличке Козырь. У тебя в Челябинске, в землянке на окраине, живет сестра с тремя ребятишками. Младший, Алешка, болен. Цинга. Ему нужны витамины, яблоки, картошка. А у нее — талончики на брюкву. Ты для них и хотел пригнать этот грузовик? Герой.

Игнат молчал, но Шелестов почувствовал, как напрягся за его спиной Козырь. Максим резко повернулся и с усмешкой сказал, уже громче:

— Хоть врать не стал, а это уже хорошо. Ты свою сестру и ее детей не видел уже три года. И знать не знаешь, что с ними и как они живут. Плевать тебе на них — на женщину и детей, как и на других женщин, детей, стариков.

— Ты на жалость меня, начальник, не бери. Пробовали уже. У тебя свой мир, а у меня свой.

— Это точно. Но ты в моем мире пытаешься жить по своим законам, а это гарантированная смерть, Козырь. Ты это понимаешь! Венька Рыжий не знает, как попали к вам бланки накладных со всеми подписями и печатями завода. Не знает, кто сказал, когда будет меняться караул у восточных ворот. Он думает, что ты всем этим делом руководил. Что ты — голова. Так его показания и записаны. — Шелестов подошел к кровати и оперся руками о спинку в ногах раненого. Его серые глаза, холодные и усталые, встретились с горящими черными глазами бандита. — Он считает, что ты глава операции, пытавшийся украсть у фронта еду. В военное время. Приговор за такое тебе известен, Козырь?

— Я ничего… — начал Игнат, но голос его сломался. — Расстрел? Ну, стреляй! Можешь прям здесь…

— Я не спрашиваю, сделал ты это или нет. Мне нужна одна фамилия. Человек, который дал тебе документы. Который знал график. Который продал тебя, твою банду и, по сути, твоих голодных племянников, потому что знал, что операция провалится. Он подставил вас под пули ВОХРа, чтобы замести следы. Чтобы отвлечь внимание от того, что делает сам. От куда более страшных вещей, чем кража мешков с картошкой.

Шелестов обошел кровать и уселся на стул. Он не повышал голос, но каждое слово падало, как стальной брусок на железный пол, отдаваясь в голове бандита страшным грохотом.