Книга Проклятье снова между нами, страница 114 – Ульяна Муратова

Слёзы катились по моим щекам и падали на мёртвое лицо жреца, ставшего мне почти родным, и я никак не могла остановиться. Плакала и плакала до самого рассвета, пока первые лучи Солара не расплескали по земле киноварь нового дня, а Геста с Танатой не побледнели, почти растворившись в лазури светлеющего неба.

Я разгладила морщины на мёртвом лице, умытом моими слезами, аккуратно уложила тело, прибрала вспушённые волосы и перед ликами всех трёх богов поклялась:

— Однажды я рожу сына и назову его вашим именем. И для меня будет честью, если Геста позволит вашему духу возродиться в нём, Валентайн.

Одиннадцатое новебриля. После рассвета

Я так и не решилась оставить тело Валентайна в одиночестве, это казалось мне неправильным, да и от рыданий всё расплывалось перед глазами, я просто не видела, куда идти.

Уже в лучах Солара меня нашли курсанты, позвали подмогу и отнесли одетого в хламиду жреца в казённый склеп, где находили последний покой тела тех, у кого не было семьи.

Адель грустно обнимала меня и тоже плакала, командор зачитал скорбную речь, а часть курсантов вздохнула с облегчением, за что я их почти возненавидела в тот момент.

Леввек долго топтался у склепа с виноватым видом, а потом нашёл где-то кусок льда и вырезал из него красивый венок.

Я осознавала, что он растает весной, но теперь ничего лучше и пожелать бы не смогла.

За всей этой суетой никто не обратил внимания ни на изменившуюся височную печать Валентайна, практически погасшую после смерти, ни на мою собственную.

Когда около полудня я вернулась в комнату, убрала растрепавшиеся пряди с опухшего от слёз лица, оказалось, что моя печать не сильно-то изменилась… изменилась, конечно, но не так, чтобы это бросалось в глаза. При желании можно прикрыть верхнюю часть височной печати волосами, а нижняя осталась практически прежней.

Я так никому и не сказала о поступке Валентайна, просто не могла подобрать слова, а когда попыталась поговорить с Аделью, горло сдавило спазмом, от рыданий я начала захлёбываться, и ничего внятного выдавить из себя просто не получилось.

Повалившись на постель, уткнулась лицом в подушку и плакала до тех пор, пока не уснула.

На следующую ночь я встала с тяжёлой головой, а часть теперь казалась мне чужой, неуютной и даже враждебной. И дело вовсе не в трауре, в который она погрузилась, а скорее в ощущении, что я здесь больше никому не нужна.

Приняв душ и кое-как одевшись, я пошла искать Адель и обнаружила её в компании Эвы.

— А мне подписали перевод, — пояснила она. — Соболезнования насчёт твоего старичка. Знаю, насколько сильно ты была к нему привязана.

Вместо того, чтобы всё рассказать сёстрам, я разревелась снова, и они теперь уже вдвоём отпаивали меня успокоительным.

— Я хочу… — всхлипнула я. — Хочу уехать в другую клинику, к Ячеру.

Адель пересказала Эве подробности, пока я пыталась остановить неконтролируемый поток слёз.

— Езжай, конечно, — горячо поддержали обе, а Эва ещё и добавила: — И не стесняйся, проси ещё более высокое жалование. Судя по всему, ты ему очень нужна.

— Я… только сначала дома, наверное, побуду несколько дней, — пробормотала я. — Не поеду же я в другую клинику в таком виде? Но и тут остаться я тоже не могу… не могу-у-у…

— Давай я организую тебе транспорт, — предложила Адель и крепко обняла меня: — Уночка, бедная, мне так жаль…