Книга Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки, страница 87 – Лилия Тимолаева

Сердце стучало так сильно, что я слышала его в ушах. Я смотрела на бумагу и думала: а если прежняя Соломея действительно подписала? Если её обманули, но рука была её? Если магия сочтёт подпись волей тела, а не правом души? Если эта площадь, которая столько раз отвечала мне, сейчас покажет, что я строила всё на чужом отказе?

Ульяна положила рядом с камнем медовую печать ряда.

— Медовый ряд требует меры.

Мирон вышел вперёд с ткацкой печатью.

— Ткацкий ряд требует меры.

Савелий поставил ремесленный знак.

— Ремесленный ряд требует, чтоб без хитрости. Запишите красиво, пристав.

Ратмир записал.

Остап вышел к кругу. Лицо его было бледным, но голос держался.

— Я, Остап Лютый, бывший староста зимней ярмарки, признаю: после смерти Всеволода Воронова молчал о старых списках и вычеркнутых мастерах, потому что мне угрожали люди, связанные с домом Ружинских. Мне называли имя дочери и улицу её дома. Я видел, как из дома Вороновых перед похоронами выносили бумаги. Человека с жёлтым шрамом у подбородка видел у заднего двора.

В толпе кто-то вскрикнул.

Мужчина с тростью резко побледнел. Не тот человек со шрамом — у него подбородок был чистым. Но он знал, о ком речь. Я увидела это по его лицу.

Злата сказала:

— Слова труса, который пытается купить себе место при новой хозяйке.

Остап повернулся к ней.

— Да, я трусил. Много лет. Но сегодня говорю при круге. А вы попробуйте.

Ульяна шагнула следом.

— Я, Ульяна Медовая, подтверждаю старый договор. Хранительство первого звона не было личной побрякушкой вдовы. Это право круга. Соломея могла отказаться от собственной лавки, от содержания, от дома, даже от имени Вороновых. Но от мастерских рядов без рядов она отказаться не могла. Такого права у неё одной не было.

Ратмир записывал быстро. Советники молчали. Злата смотрела на лист.

И тогда бумага на камне потемнела.

Не вся. Сначала только строка “от всех прав, связанных с мастерскими рядами”. Чернила вспучились мелкими пузырьками, как смола на жаре, хотя мороз кусал лицо. Потом потемнела фраза “хранительство первого звона”. Подпись внизу осталась на месте, но вокруг неё проступила серая тень, похожая на вторую линию, слабую и неуверенную. Будто под росчерком была чужая рука, ведущая перо поверх уже написанного.

Толпа ахнула.

Печать Совета на бумаге треснула пополам. Не рассыпалась, не вспыхнула. Просто дала тонкую трещину, и из неё выступила серебряная пыль. Круг под камнем отозвался низким звоном.

Ратмир поднял голову.

— Факт: ярмарочный круг отверг строки, касающиеся мастерских рядов и хранительства первого звона.

— Это ничего не доказывает! — крикнул молодой советник.

— Доказывает ровно то, что я требовала проверить, — сказала я. — Я не могла продать то, что не принадлежало мне одной.

Злата шагнула к камню, но Ефим и Савелий одновременно оказались рядом с рядом. Не преграждая ей путь грубо. Просто встали так, что к документу нельзя было броситься.

— Бумага подделана, — сказал Остап.

— Или изменена после подписи, — добавил Ратмир. — Это ещё предстоит установить.

— Установим в княжеской управе, — резко сказал председатель. — Совет забирает документ.

— Нет, — сказал Ратмир.

В этом коротком слове было больше силы, чем в стуке перстня.

— Документ, отвергнутый кругом на ярмарочной площади и имеющий признаки изменения текста, будет опечатан как спорное доказательство. До передачи в княжью управу он останется под моей печатью и печатями рядов.