Книга Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки, страница 76 – Лилия Тимолаева

Настасья прочитала записку, скомкала её и бросила в ящик.

— Значит, поставлю свой старый станок. Не рулон, так нить покажем.

Мирон обнял её за плечи, но она тут же оттолкнула его локтем.

— Не мешай. Неси жерди.

К утру стало ясно: Злата перекрыла не всё, но достаточно, чтобы праздник выглядел бедно. Муки мало. Ткани мало. Несколько мастеров не пришли. Варвара Нитяная прислала через сына только три пояса и записку: “Сама не могу, смотрят за домом”. Я прочитала и велела записать её вклад без осуждения. Варфоломей с бочками не появился вовсе.

— Его купили? — спросила Рада.

— Или напугали, — ответила Ульяна. — Иногда это дешевле.

Перед рассветом пришёл Ратмир.

Он выглядел так, будто тоже не спал. На лице — та же собранность, но под глазами легли тени. В руках у него была небольшая папка, на поясе — служебная печать. Он прошёл через северную калитку, хотя главные ворота к утру уже стояли открытыми наполовину. Эта мелочь не укрылась от Остапа.

— Через мастеровой ход, пристав?

— Так быстрее.

— Ага. И честнее.

Ратмир не стал спорить. Он оглядел площадь: неполные прилавки, фонари, мастерские столы, людей, уставших, но ещё держащихся. Потом подошёл ко мне.

— Поставки задержаны?

— Часть.

— Жалобы будут?

— Будут. Но после суда их могут назвать попыткой оправдаться.

— Не после. Сейчас.

Он раскрыл папку и положил на стол несколько чистых листов.

— Кто задержан, где, кем, какие слова сказали. Без обвинений, только факты. Письменные заявления от тех, кто передавал сведения. Я приму их до начала суда.

Я посмотрела на него.

— Вы не будете говорить за меня на площади?

— Нет.

— Но примете заявления?

— Это моя работа.

— Удобная граница.

— Неудобная. Но пока держит.

Он сказал это спокойно, и я вдруг поняла: ему тоже приходится идти по краю. Каждый его шаг рядом со мной можно было потом повернуть против него. Но он не отступал туда, где безопаснее, и не переходил туда, где начал бы решать за меня. Он оставался именно там, где закон ещё можно было заставить работать.

— Спасибо, — сказала я.

— Поблагодарите после суда.

— Вы всё время портите хорошие моменты.

— Они от этого становятся полезнее.

Я невольно улыбнулась. В ответ он не улыбнулся, но его лицо стало мягче на один короткий миг. Потом к нам подошёл Остап с доской, и утро началось.

День зимнего торга должен был выглядеть иначе.

Наверное, когда-то на эту площадь въезжали сани с лентами, звенели бубенцы, пахло горячим хлебом, древесной стружкой, воском, тканью, мехом, жареными орехами и снегом, принесённым на сапогах из дальних слобод. Наверное, первый звон собирал людей со всех улиц, и главные ворота распахивались так широко, что город входил на ярмарку как в праздник, а не как на суд.

У нас не было ни бубенцов, ни богатых поставок, ни уверенности, что к полудню меня не объявят самозванкой уже окончательно.

Но у нас были три ряда, открытая книга и люди, которые всё же пришли.

Сначала площадь заполнялась осторожно. Через главные ворота вошли горожане, купцы, любопытные, несколько семей с детьми, лавочники из гостиного двора. Через северную калитку — ремесленники, нижний квартал, женщины с корзинами, мальчишки, подмастерья. Эти два потока первое время держались отдельно, словно сама дорога всё ещё делила людей на тех, кому положено быть увиденными, и тех, кто привык входить сбоку. Потом девочка с первой свечой побежала от медового ряда к ткацкому, задела локтем богатую горожанку, та возмутилась, Ульяна громко сказала, что дети на ярмарке имеют право ходить, если не воруют товар, и все почему-то засмеялись. После этого люди начали перемешиваться.