Книга Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки, страница 73 – Лилия Тимолаева

Внутри весовой мы с Остапом сверяли договор со старыми книгами. И чем больше сверяли, тем яснее становилось: смерть Всеволода была выгодна слишком многим.

Савватий Кривец исчез сразу после закрытия ярмарки. Ружинские получили платежи за поставки, которых никто из мастеров не видел. Совет поднял сборы и получил право распоряжаться пустыми местами. Злата попыталась стать распорядительницей, едва я отказалась от подписи. Все эти нити сходились не в доказательство убийства — такого слова я не решалась произнести даже про себя, — но в плотный узор выгоды.

— Он кому-то помешал, — сказал Остап, глядя на приписку Всеволода.

— Не кому-то. Всем, кто кормился с закрытой книги.

— Тогда вы теперь мешаете им ещё больше.

— Спасибо за бодрость.

— Я не для бодрости. Для памяти.

Он достал из-за пазухи старый кусок ткани, в который прежде был завёрнут список мастеров, и положил рядом с договором.

— Есть ещё одна вещь.

Я устало посмотрела на него.

— Остап.

— Знаю. Надо было раньше. Но раньше я был трус, а теперь хотя бы полезный трус.

Он развернул ткань. Внутри оказалась половина маленькой деревянной печати. Сломанная, потемневшая. На ней сохранились две буквы и край рисунка — не ветвь Ружинских, а знак Кривца, кривой нож или серп.

— Нашёл в ночь, когда арку закладывали, — сказал Остап. — Возле северного склада. Тогда не понял. Потом понял и испугался.

— Это печать Савватия?

— Половина. Вторая, может, у него. А может, у того, кто ставил его подписи после его бегства.

Я взяла печать через ткань. Маленькая вещь. А в ней ещё один кусок старой лжи.

— Это может помочь?

— Может. Если найдёте бумагу, где этой печатью подтверждали долги после смерти вашего мужа.

— В городских книгах?

— Или у Ружинских.

Мы оба понимали, насколько это далеко от простой задачи. Но договор под снегом тоже ещё утром казался невозможным.

К полудню на ярмарку пришёл официальный гонец.

Он не стал входить через северную калитку, как все. Постучал в главные ворота, которые теперь открыли только наполовину, после того как Остап нашёл запасной старостин крюк и снял внутренний засов. Главного ключа всё ещё не было, и это напоминание висело над нами неприятной тенью. Но ворота больше не были единственным входом, поэтому их закрытая гордость уже не решала судьбу дня.

Гонец был молод, в форме городской управы. Он держал свиток с красной печатью Совета и старался не смотреть на ряды.

— Госпоже Соломее Андреевне Вороновой, — сказал он.

Я вышла из весовой. Ульяна встала рядом. Остап — с другой стороны. Рада перестала писать, Савелий отложил нож, Мирон подошёл ближе. Никто не говорил, но я почувствовала: теперь я редко буду стоять перед бумагой одна.

— Читайте, — сказала я.

Гонец замялся.

— Мне велено передать в руки.

— А мне велено самой собой не подписывать и не принимать закрытые бумаги без свидетелей. Читайте.

Он сглотнул, сломал печать и развернул свиток.

Читал он неровно. Голос сначала держался, потом стал тише. Потому что с каждой строкой площадь понимала всё лучше.

Совет объявлял, что Соломея Воронова превысила права испытательного владения, самовольно присвоила себе звание хозяйки зимней ярмарки, ввела в заблуждение мастеров и горожан, незаконно удерживает найденный спорный документ, нарушает порядок сбора и препятствует законным взыскателям. До выяснения обстоятельств её право управления ставилось под сомнение.