Книга Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки, страница 74 – Лилия Тимолаева

Я слушала и чувствовала странное спокойствие. Вот оно. Удар пришёл. Не тайный, не через лист на воротах, не через выкупленные долги. Открыто. Значит, они испугались достаточно сильно, чтобы перестать ждать.

Гонец дочитал последнюю строку:

— “Для рассмотрения дела назначить открытый суд ярмарочного порядка завтра после полудня на площади Северной зимней ярмарки. До решения суда Соломею Андреевну Воронову именовать не хозяйкой, а самозваной распорядительницей спорного имущества”.

Толпа загудела.

Ульяна медленно взяла у меня из рук свиток и перечитала последнюю фразу. Потом подняла глаза. В них не было ни страха, ни удивления. Только жёсткая, ясная злость.

— Значит, суд будет здесь.

Остап сжал посох.

— На площади.

Я посмотрела на центральный камень, ещё не до конца закрытый снегом после находки договора. На три ряда, где мастера стояли рядом со своими товарами, записями и дощечками. На северную калитку, через которую утром вошли люди. На главные ворота, которые больше не решали, кому быть увиденным.

Совет выбрал место, думая унизить меня перед всем городом.

А я вдруг поняла, что лучшего места для правды они выбрать не могли.

Я взяла свиток обратно, сложила его и сказала достаточно громко, чтобы услышали у рядов:

— Передайте Совету: самозваная распорядительница спорного имущества явится на суд. На своей площади.

Глава 10. Праздник, который должен был провалиться

Гонец смотрел на меня так, будто я предложила ему самому лечь под ярмарочный камень вместо найденного договора. Потом торопливо поклонился, прижал свиток к груди и зашагал к воротам, не разбирая дороги. На выходе он едва не поскользнулся возле северной калитки, и Федот Коробейник, стоявший с пустой корзиной у ремесленного ряда, машинально поймал его за локоть.

— Осторожнее, — сказал мальчишка.

Гонец выдернул руку, покраснел и ушёл ещё быстрее.

Люди проводили его взглядами. На площади было шумно, но после моего ответа этот шум изменился. До этого все говорили о договоре, о Совете, о том, что теперь будет, кто кого перетянет и можно ли верить бумаге, найденной под камнем. Теперь разговоры стали короче. Люди поняли: завтра сюда придут судить не только меня. Сюда придут решать, кому принадлежит ярмарка, чей труд считается правом, а чьи слова можно вычеркнуть из книги.

Ульяна сложила руки на груди.

— Завтра после полудня, значит.

— Значит, до полудня у нас должен состояться торг, — сказала я.

Остап повернулся ко мне.

— Суд на носу, а вы про торг?

— Именно поэтому. Если суд начнётся на пустой площади, Злата покажет судьям разваленные лавки, спорный договор и испуганных мастеров. Если до суда ярмарка будет работать, Совет увидит не мои слова, а людей.

— Праздник за ночь не сделаешь.

— Нам не нужен праздник для знати. Нам нужен день, который нельзя назвать мёртвым.

Савелий, до этого строгавший рамку для объявления, поднял голову.

— Хорошо сказано. Только красиво звучит, а работать всё равно мне.

— Не только вам, — ответила Рада. — Я вывески допишу.

— Ты сначала краску не пролей на Миронову ткань.

— Ещё раз вспомнишь ткань, напишу твоё имя криво.

— Моё имя криво не бывает.

— Значит, будет впервые.

Их перебранка прокатилась по площади живой искрой. Несколько человек улыбнулись, напряжение немного отпустило. Мне это было нужно не меньше, чем им. Если мы будем думать только о суде, до утра перегорим. Нужно было дать людям дело.