Книга Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки, страница 5 – Лилия Тимолаева

Ратмир взял акт, дождался, пока высохнут чернила, и поставил рядом свою отметку свидетеля. Печать легла на бумагу тяжёлым красным кругом.

— С этого момента, — произнёс он, — зимняя ярмарка на Северной окраине передана Соломее Андреевне Вороновой на условиях испытательного владения. Срок первой проверки — семь дней.

— Семь дней, — повторил председатель с явным удовлетворением. — После чего Совет оценит ваше… усердие.

Злата поднялась. Её платье цвета тёмной вишни скользнуло по полу без единой складки, меховая накидка лежала на плечах так, словно весь этот зал был её гостиной.

— Надеюсь, вы понимаете, что взяли на себя, — сказала она, остановившись рядом со мной. — Зимняя ярмарка не прощает глупости. Там давно никто не ждёт хозяйку.

— Значит, им придётся привыкнуть, — ответила я.

Она улыбнулась одними губами.

— Через неделю вы сами принесёте отказ. Только условия будут уже другими.

Злата ушла первой. За ней потянулись советники, перешёптываясь и не скрывая раздражения. Председатель задержался у двери, бросил на Ратмира короткий взгляд, затем вышел, оставив в зале холод и запах воска от погасших свечей.

Писарь собирал бумаги с такой торопливостью, что едва не порвал один из листов. Я хотела спросить его о первичном круге, но он прижал папки к груди и выскользнул следом за советниками, не оглянувшись.

Мы остались вдвоём с Ратмиром Соколецким и слугой у двери, который притворялся частью стены.

Ратмир сложил акт передачи, вложил его в тонкую кожаную папку и протянул мне.

— Берегите этот документ. Без него вас не пустят даже к воротам.

— А с ним пустят?

— Пустят. Но это не значит, что вам будут рады.

Я взяла папку. Кожа была тёплой от его рук, и эта мелочь почему-то вернула мне ощущение реальности. Всё происходило на самом деле. Чужое тело, чужой город, чужое имя и ярмарка с долгами, которую я только что приняла из упрямства и страха исчезнуть.

— Вы тоже считаете, что я через неделю подпишу отказ? — спросила я.

Он посмотрел на меня без спешки. Вблизи в его лице не было ни грубости, ни привычной мужской снисходительности, которой хватало у советников. Скорее осторожность человека, привыкшего доверять не словам, а итогам.

— Я считаю, что семь дней для Северной ярмарки — это мало.

— А для вдовы?

— Для вдовы, которая до сегодняшнего дня не интересовалась делами мужа, — он сделал паузу, и в ней не было издёвки, только сухая точность, — это опасно мало.

Я могла бы обидеться. Наверное, прежняя Соломея обиделась бы или опустила глаза. Но он сказал важную вещь: до сегодняшнего дня она не интересовалась делами мужа. Значит, все знали это. Значит, мне нельзя внезапно вести себя как опытная хозяйка, иначе вопросы появятся быстрее, чем ответы.

— Тогда мне нужно увидеть, что я приняла, — сказала я.

— Сейчас?

— А когда? После того как Злата Ружинская решит за меня, где мне плакать?

Впервые в его взгляде мелькнуло что-то живое. Не улыбка, но тень реакции.

— На Северную окраину лучше ехать засветло.

— Значит, у нас мало времени.

Он не стал спорить. Только повернулся к слуге:

— Подайте сани госпожи Вороновой. И передайте сторожевой управе: я сопровожу её до ярмарки.

Слуга поклонился и вышел. Я осталась стоять с папкой в руках, чувствуя, как после напряжения Совета меня накрывает слабость. Ноги ныли, в затылке пульсировала боль, а в памяти всплывали обрывки чужой жизни: длинный коридор, закрытая дверь, мужской голос, требующий молчать; Злата у зеркала, поправляющая серьги; письмо без подписи, спрятанное в шкатулку; связка ключей в руке Всеволода.