Книга Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки, страница 47 – Лилия Тимолаева

Когда я закончила запись для Ефима, Ратмир подошёл.

— Вы устроили сход без разрешения.

— Я открыла запись на своей ярмарке.

— Сборщик утверждает, что вы публично обвинили Совет.

— Я публично обвинила закрытые книги. Если Совет узнал себя, это не моя вина.

Он посмотрел на меня долго. Вокруг стучали молотки, скрипели доски, Рада ругалась на мальчишку, поставившего банку с краской прямо на ткань Мирона. Площадь жила шумно, неровно, пока ещё бедно, но уже не пусто.

— Прежняя Соломея Воронова не стала бы говорить так перед городом, — сказал он.

Я почувствовала, как внутри всё насторожилось, но с лица постаралась не убрать обычную усталую сосредоточенность.

— Прежняя Соломея Воронова, если верить городу, много чего не делала.

— И за два дня решила наверстать?

— Иногда человеку хватает одного заседания Совета, чтобы понять, как выглядит дно.

— Вы изменились не после Совета.

Я встретила его взгляд. Серые глаза были спокойными, но в них больше не было прежней служебной отстранённости. Он не обвинял. Пока. Он собирал несостыковки так же, как я собирала вычеркнутые имена.

— А когда? — спросила я.

— Не знаю. В этом и странность.

Мимо нас прошла Ульяна с корзиной, бросила короткий взгляд то на него, то на меня, но ничего не сказала. И хорошо. Сейчас любое лишнее слово могло сломать тонкий мост, по которому я шла.

— Ратмир Олегович, — сказала я, — если вы ждёте признания, что я не понимаю половины собственной жизни, то получите его. Да, не понимаю. Вчера я узнала, что мой муж, возможно, пытался спасти ярмарку. Ночью — что он вписал моё имя в хранительницы. Сегодня — что город охотнее верит неподписанному листу, чем открытой записи. Я меняюсь не от тайны, а от того, что каждое утро просыпаюсь в новом ударе. Это достаточно разумное объяснение?

Он не ответил сразу. Потом взял книгу из моих рук, пролистал последние строки, проверил суммы и вернул.

— Разумное. Не полное.

— Полного у меня нет даже для себя.

Это была правда. Не вся, но правда. Он услышал. Я поняла это по тому, как его пальцы отпустили край книги не сразу, а с короткой задержкой.

— Я не стану задавать этот вопрос при других, — сказал он.

— Какой?

— Кто вы теперь, госпожа Воронова.

У меня перехватило дыхание. На площади кто-то рассмеялся, Ефим громко попросил гвозди, Савелий ответил, что гвозди не растут у него в бороде. Жизнь продолжалась, и только между мной и Ратмиром на мгновение стало так тихо, что я слышала собственное сердце.

— Спасибо, — сказала я.

— Не благодарите раньше времени. Если ваш ответ когда-нибудь станет важен для законности, мне придётся его искать.

— А если для законности важнее будет ярмарка?

— Тогда начну с ярмарки.

Он отступил, снова становясь свидетелем, а не участником. Но разговор остался со мной до вечера. Я чувствовала его где-то под ребрами, рядом с чужой памятью и строчкой, написанной рукой Всеволода.

День закончился лучше, чем начался.

К вечеру у нас было не три полных ряда, конечно. До этого ещё не хватало лавок, дощечек, товара, людей и сил. Но три ряда уже обозначились: медовый со свечами и пряниками, ткацкий с тканями и поясами, ремесленный, где Савелий, Ефим и Трифон спорили за место так горячо, словно ярмарка давно работала. В общей книге появились девять имён, четыре взноса серебром, семь взносов работой и товаром, две спорные строки, которые мы оставили без окончательного решения до утра. Это было честнее, чем закрыть спор красивой ложью.