Книга Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки, страница 45 – Лилия Тимолаева

— Слушайте все, кто пришёл за правдой, слухами или зрелищем, — сказала я.

Гул не стих сразу. Где-то засмеялись. Кто-то сказал: “Вот, заговорила”. Кто-то ответил: “Вдове теперь положено”. Я подождала. Не стала кричать поверх толпы. Просто стояла и смотрела на людей до тех пор, пока им самим не стало неудобно шуметь перед женщиной, которая не просила тишины.

— Вчера по городу пустили слух, что я собираю деньги обманом, — продолжила я. — Сегодня на ворота повесили бумагу без имени, но со знаком, который многие узнали. В этой бумаге правда только одна: да, сбор открыт. Всё остальное — ложь или удобная полуправда.

— А деньги куда? — крикнула женщина с корзиной.

— В книгу, — ответила я. — В открытую книгу. Каждый взнос будет записан при людях: имя, ряд, сумма, работа или товар. Если Мирон Ткач даёт ткань — это будет записано как ткань. Если Ульяна Медовая ставит свечи — это будет записано как свечи. Если Рада Суконница даёт краски — это будут краски, а не серебро, которое можно спрятать в чужой карман. Если кто-то даст монету — рядом будет написано, за что и от кого.

— А кто книгу держать будет? — спросил лавочник из гостиного двора. — Вы?

— Три книги, — сказала я. — Одна у хозяйки ярмарки. Одна у старосты ряда. Одна в весовой под печатью свидетеля. Записи сверяются каждый вечер. Любой мастер имеет право увидеть свою строку. Любой покупатель имеет право спросить цену у мастера, а не у сборщика.

Толпа загудела уже иначе. В прежнем шуме было возмущение, в этом — интерес.

— Красиво говорите, — сказал мужчина в хорошем полушубке. Я узнала одного из людей Златы, который вчера стоял у прилавка. — А долги Вороновых тоже будете красиво записывать? Или мастерам скажете, что они сами решили платить за вашего покойного мужа?

Я почувствовала, как имя Всеволода ударило по толпе. Люди любили простые виноватые имена. Дом Вороновых был удобен. Мёртвый муж — ещё удобнее. Вдова, которая раньше молчала, — почти подарок.

Я достала из-за пазухи копию старого списка, но не развернула полностью. Только подняла так, чтобы видели бумагу.

— Долги будут проверены. В старых книгах уже найдены записи, где места мастеров переходили в пустые номера, а сборы менялись другим почерком. Найдены имена тех, кого назвали ушедшими, хотя их вычеркнули. Найдены платежи, которые уходили не на ремонт рядов и не на ярмарочные нужды.

— Обвиняете Совет? — резко спросил сборщик.

— Я обвиняю закрытую книгу. Любую. Хоть городскую, хоть хозяйскую, хоть мою собственную, если однажды она окажется спрятана от тех, кто платит.

Ульяна шагнула вперёд и встала у каменного круга, чуть ниже меня.

— Моё имя вычеркнули, — сказала она. — Кто не верит, пусть идёт в весовую и смотрит старые книги при свидетелях. Я вчера вернула дощечку на ряд и сегодня останусь.

Рада Суконница вышла следом. Её красные от краски руки были спрятаны в варежках, но голос звучал крепко.

— Я дам краски для вывесок и возьму место в суконном углу. Если меня снова вычеркнут, пусть делают это при всём городе.

Мирон поднял рулон ткани.

— Я возвращаю ткацкое место.

— Савелий Резной двор — резной угол, — раздалось от ворот.

Савелий пришёл позже всех. На плече он нёс связку деревянных планок, а на лице — такое выражение, словно всё происходящее ему не нравилось, но пропустить его он счёл бы личным поражением. За ним шёл Ефим Кузнечный с мешком скоб и молотков, Трифон Колесник с мальчишкой-подмастерьем и пожилая Матрёна Нитяная с тремя девушками, нагруженными вязанками старой соломы и тряпками для уборки.