Книга Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки, страница 12 – Лилия Тимолаева

Боль чужой памяти дрогнула снова. Я могла бы сказать, что ничего не помню. Что я вообще не та женщина, которой он предъявляет этот счёт. Но это прозвучало бы безумием и не помогло бы ни мне, ни ярмарке.

— Я решила, что отказ сделает всё ещё хуже, — сказала я. — Для меня точно. Возможно, и для ярмарки тоже.

Остап посмотрел на Ратмира.

— Пристав теперь вдовьи речи проверяет?

— Я проверяю законность передачи.

— Законность, — повторил староста с горечью. — Хорошее слово. Им тут много чего прикрывали.

— Вы были старостой, — сказала я. — Значит, знаете, где хранятся настоящие книги сборов.

Остап повернулся ко мне всем корпусом.

— Настоящие?

— В городских бумагах сумма одна. На дверях и стенах пишут другую ненависть. Я хочу увидеть записи ярмарки, а не только то, что Совет счёл удобным.

Он долго молчал. Ветер трепал края его тулупа, на бороде оседали снежинки. Потом он отвернулся к весовой избе.

— Книги, что были на виду, забрали после закрытия. Но старые книги лежали в весовой. Если крысы не съели и люди не вынесли.

— Покажите.

— Зачем мне помогать вам?

Вопрос был честным. Я ответила тем же:

— Затем, что если я провалюсь, ярмарку заберёт Совет. А потом, скорее всего, Злата Ружинская. Если вы пришли сюда только посмотреть, как я падаю, можете стоять у ворот. Если вам нужна правда, помогите найти её в бумагах.

Остап сжал посох. Я видела, как в нём боролись давняя злость и понимание, что другого шанса может не быть. Он не верил мне, но Злате, кажется, верил ещё меньше.

— У весовой замок другой, — буркнул он наконец. — Ваши красивые ключики не подойдут.

— А ваш?

Он показал связку на поясе.

— Мой подойдёт. Пока его не отобрали.

Весовая изба стояла на левой стороне площади. Дверь разбухла от сырости и мороза, поэтому Остапу пришлось навалиться плечом, чтобы открыть. Внутри было темно. Ратмир зажёг дорожный фонарь, и желтоватый свет выхватил из сумрака низкий потолок, пустые крюки, старые весы с потемневшими чашами, длинный стол и шкаф у стены. На полу лежала солома, давно ставшая серой. В углу кто-то оставил сломанную метлу, а рядом валялся кусок таблички с половиной имени: “…рина Пряд…”

— Здесь считали сборы? — спросила я.

— Здесь взвешивали товар, записывали места, принимали взносы за ряд, — ответил Остап. — Когда порядок был.

Он подошёл к шкафу, провёл ладонью по боковой стенке, нащупал скрытую защёлку и потянул. Доска отошла с сухим треском. За ней оказался узкий тайник, куда были втиснуты три книги в потрескавшейся коже.

Я почувствовала, как сердце ударило сильнее.

— Почему их не забрали?

Остап вытащил первую книгу, сдул пыль и положил на стол.

— Потому что те, кто забирал, не знали, где искать. Старые ярмарочные книги не держали рядом с городскими отчётами. Их прятали от лишних глаз.

— От Совета?

— От всех, кто считал чужой труд своей кормушкой.

Ратмир поставил фонарь ближе. Я раскрыла книгу и осторожно провела пальцем по странице. Почерк был ровный, крупный. Год, имя мастера, ряд, место, взнос, отметка о долге или льготе. Первые страницы выглядели спокойно. Люди платили немного, многие имели постоянные места. Иногда вместо денег ставили пометки: “работа на общие навесы”, “ремонт колодца”, “свечи для первого звона”. Это была не просто бухгалтерия. Это была жизнь места, где каждый знал, что вложил и что получил.