Книга Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки, страница 14 – Лилия Тимолаева

Остап долго смотрел на страницу. Его губы сжались в тонкую линию.

— Ульяну выгнали первой, — сказал он. — После неё остальные поняли, что дело не в сборах. Её род держал медовый ряд с основания ярмарки.

— Где она сейчас?

— В нижнем квартале. Свечи льёт, пряники печёт, кому надо — тем продаёт из окна. На ярмарку не ходит. Говорит, пока имя не вернут, ноги её здесь не будет.

Я запомнила. Ульяна Медовая. Если кто-то и мог знать старые правила, то женщина, чьё право подтверждал первичный круг.

— Мне нужно с ней поговорить.

— Она вас на порог не пустит.

— Тогда я постою под окном.

Остап посмотрел на меня с таким выражением, словно впервые допустил, что я не шучу.

Ратмир тем временем взял третью книгу и перелистал последние страницы. Его палец остановился на нижнем углу листа.

— Здесь стоит дата.

— Какая?

— За три дня до смерти Всеволода Воронова.

Я наклонилась. Внизу страницы, рядом с размазанной печатью, действительно стояла дата. Почерк был не тот, что у Савватия. Более уверенный, с острыми росчерками.

— И знак Златы рядом, — сказала я.

Остап шумно выдохнул.

— Не Златы. Ружинских. Так будет безопаснее говорить, пока не хотите получить иск за клевету.

— Я пока не хочу получить только одно — новый отказ на столе Совета.

Ратмир закрыл книгу.

— Эти записи нужно опечатать.

— Чтобы Совет забрал их?

— Чтобы Совет не сказал, что вы их подменили.

Он снял с пояса маленький футляр с воском и служебной печатью. Я сразу напряглась, но он заметил и положил руку на книгу не как хозяин, а как свидетель.

— Печать будет моя. Книги останутся здесь, если вы настаиваете. Но до проверки лучше сделать копии.

— У меня нет писаря.

— У вас есть руки.

— И семь дней.

— Уже шесть с половиной.

От этой фразы мне захотелось одновременно рассмеяться и сесть прямо на пол. Вместо этого я взяла со стола кусок угля, нашла оборот старой ведомости и начала выписывать имена, суммы и пометки, которые бросались в глаза. Рука быстро устала. Корсет мешал дышать, в пальцах поселился холод, буквы выходили неровными. Но с каждым именем становилось легче. Не потому что долг уменьшался, а потому что хаос обретал очертания.

Мирон Ткач. Аглая Свечница. Савелий Резной двор. Ульяна Медовая. Ефим Кузнечный. Трифон Колесник. Рада Суконница.

Это были не “бывшие мастера”, как сказал Ратмир в Совете. Это были люди, которых вычёркивали один за другим, меняя живые имена на номера и пустые строки.

За окном стемнело. Остап принёс из сторожевой старый железный подсвечник, но свеча в нём едва горела, потрескивая от сквозняка. В весовой избе стало тесно от холода, бумаг и чужих тайн. Ратмир стоял у двери, прислушиваясь к площади. Я сначала думала, что он торопит нас, но потом поняла: он охраняет.

Остап тоже это понял.

— Ждёте гостей, пристав?

— После вспыхнувшего знака? Конечно.

— От Златы?

— От всех, кто хотел, чтобы ярмарка молчала.

Я подняла голову от записей.

— А знак мог вспыхнуть из-за ошибки?

Остап посмотрел на меня так, словно я спросила, может ли снег падать вверх.

— Ярмарочный знак не ошибается. Люди ошибаются. Писари ошибаются. Совет ошибается, когда ему выгодно. Знак — нет.

— Тогда почему вы не обрадовались?

Он сел на край стола, устало опираясь на посох.

— Потому что знак признал вас, а люди ещё нет. Площадь может назвать хозяйкой хоть нищую девку с дороги, но если мастера не вернутся, если первый звон не прозвучит, если три ряда не откроются, Совет сделает вид, что ничего не было. Скажут: старое дерево вспыхнуло от порчи, вдова напугалась и придумала себе власть. И город поверит тому, у кого больше печатей.