Книга Офицер Моего Сердца, страница 29 – Ольга Дашкова

Я молчал.

— Она разорвала помолвку, — сказал Влад. — Сама. Своим выбором. Знала что делает — она умная, она юрист, она все просчитала. И выбрала. Тебя — с ногой, с войной в голове, с таблетками в кармане. Зная. — Он встал, взял кружку. — Вопрос не в том способен ли ты дать ей счастье. Вопрос в том — ты вообще собираешься попробовать? Или снова найдешь повод?

Ушел в дом. Я остался на веранде один.

Смотрел на сад, на яблоню у забора, ту самую, под которой она стояла в среду и смотрела на мою спину. Старая яблоня, Влад рассказывал, их отец сажал, когда Юля была маленькой, я знаю эту историю.

Я думал о девочке у лампы, о желтом круге света. О тетрадке и ручке, о том как она привычным жестом, не глядя, убирает волосы с лица.

Этот образ спасал меня там, в темноте. Раз за разом. Я носил его в самом дальнем внутреннем кармане, бережно, как носят хрупкое. Думал, что нельзя туда, в ее мир, с тем что я несу. Нельзя войти в белую комнату в грязных сапогах.

Только она давно уже не в белой комнате.

Она выросла, стала юристом. Разрывает помолвку за два месяца до свадьбы, потому что не умеет жить нечестно. Она — живая, настоящая, своя собственная. Она пришла сама. Дважды пришла. В восемнадцать и сейчас. И оба раза не ждала, чтобы ее позвали.

Я всегда останавливался на пороге. Называл это заботой о ней. Влад прав — это была забота о себе. Удобная, безопасная, называй правильными словами — и можно жить с этим.

Встал. Нога заныла, взял трость. За двенадцать лет я закрывал глаза и видел ее у лампы и это спасало. Пора перестать закрывать глаза. Пора идти к живой.

Папа позвонил в среду утром.

Это само по себе было сигналом: папа звонит редко, предпочитает, чтобы звонили ему. Говорит, что не умеет начинать разговор по телефону, что голос без лица это не разговор. Но тут позвонил сам, и голос был такой обычный, спокойный, папин, что я почти не почувствовала за ним то, что там было.

— Я у твоего подъезда, — сказал он.

— Пап. Ты мог предупредить.

— Мог. Спускайся.

Я спустилась, он стоял у входа, в летней рубашке, с тем выражением лица которое у него бывает когда он что-то обдумывал долго и наконец решил. Папа не принимает решений быстро. Зато принятое — окончательное, это я знаю с детства.

Мы пошли в парк за углом, это была его идея, он всегда говорит что в парках думается правильно, что деревья забирают лишнее и остается только главное. Я никогда не спорила с этой теорией.

Шли медленно, папа ходил с тростью, после операции на колене три года назад. Я смотрела на нее и думала об Артеме. Поймала себя на этом и не стала останавливать. Незачем было. Папа молчал долго, это тоже была его манера, значит собирается с мыслями, не торопит себя.

— Ты ушла от Глеба.

— Да.

— Из-за Гайдарова.

— Из-за себя, — сказала. — Я была нечестна. С собой и с Глебом. Это несправедливо по отношению к нему.

Папа медленно кивнул, переваривая информацию.

— Ты его любишь.

Это был не вопрос. Просто констатация факта, тихая и точная.

— Да.

— Давно.

— Давно.

Мы шли под липами, кто-то выгуливал большую, рыжую собаку, она тащила хозяина к кустам с видом животного, у которого очень важные дела именно в этих кустах.

— Юленька, — сказал папа. Этим словом — «юленька» — он пользуется когда говорит серьезно, не когда утешает. Я давно заметила. — Война, она меняет людей. Я не воевал — бог миловал. Но я видел тех кто воевал. Соседа нашего помнишь — Сергей Палыч с третьего этажа?