Книга Офицер Моего Сердца, страница 28 – Ольга Дашкова

— Ты знал, — сказала Людмила Сергеевна, это был не вопрос. — Что она... еще с детства. Мы все видели. Молчали. И ты знал.

— Знал.

— И все равно.

— И все равно.

Она долго смотрела на меня, с тем выражением которое я видел у нее всегда, материнским, которое умеет одновременно любить и защищать и иногда эти два желания тянут в разные стороны. Потом посмотрела на трость у кровати, на мои руки, в окно.

— Ты можешь дать ей счастье? — спросила тихо.

Я мог соврать. Мог сказать «да» уверенно, как говорят когда хотят успокоить. Она бы услышала, и, может, поверила бы на поверхности, потому что хочется верить. Я не солгал.

— Не знаю. Но я единственный кто не солжет ей в ответ на этот вопрос.

Она молчала долго.

— Она звонила вчера, — сказала, наконец, вставая. — Голос был другой. Давно такого не слышала у нее.

Людмила Сергеевна ушла, тихо закрыв дверь. Я сидел, думал о том что сказал «не знаю». Первый раз в жизни «не знаю» звучало для меня не как слабость и не как уклонение. Как честность. Это разные вещи, я долго не понимал разницу. Кажется, начинаю понимать.

Влад приехал к обеду. Без жены и дочки, один, сел напротив на веранде, поставил на стол две кружки кофе, посмотрел на меня.

— Говори.

— Что говори?

— Все. Что думаешь. Что чувствуешь, — он держал кружку двумя руками — его жест, с детства, я его знаю. — Артем. Я двенадцать лет жду когда ты наконец скажешь мне все. Не «нормально». Не «справлюсь». Все.

Смотрел на друга. Влад — это отдельное. Не брат по крови, не просто сослуживец. Что-то третье, у чего нет простого названия, но оно есть и оно обязывает. Мы были там вместе, в таких местах, после которых либо становишься чужими насовсем либо своими без оговорок.

Мы стали своими. Это значит — он имеет право на «все». И я сказал. Не детали — суть. О том как было там в темноте когда думал что не выйду. О том, что закрывал глаза. Что видел — комнату, лампу, ее за столом с тетрадкой и ручкой, волосы падают на щеку, убирает за ухо не глядя. Что этот образ вытаскивал меня раз за разом из мест из которых не вытаскиваются.

О том что двенадцать лет держал себя за горло. Что называл это правильным решением. Что бросался в задания не потому что искал смерти, это неточно. Потому что там было понятно что делать. Там был враг снаружи, а не внутри, и с внешним врагом я умею.

О ноге. О ночах. О том что боюсь не боли, она привычная. Ее боюсь. Что приду — и причиню боль снова. Что недостаточен для ее жизни. Что семья права по всем пунктам.

Влад слушал, не перебивал, смотрел в кружку. Когда я замолчал тишина длилась долго. За верандой птица какая-то, ветер в яблонях.

— Ты любишь ее.

— Да.

— Всегда?

— Всегда.

— Я знал, — сказал Влад. — Стены тонкие были. Тогда, в коридоре. Я слышал, как она говорит тебе. И как ты отвечаешь, и как уходишь. Я тогда думал, что все пройдет, оба образумятся. — Он поднял взгляд. — Двенадцать лет, Артем. Не прошло.

— Нет.

— Родители не в восторге, — сказал он. — Ты понимаешь — они не против тебя. Против — тебя с ней. Боятся за нее, это честно, это их право.

— Они правы.

— Нет, — сказал Влад. И в голосе было что-то такое, тихое и окончательное, что я посмотрел на него. — Знаешь что неправильно? Ты двенадцать лет причиняешь ей боль. Отсутствием. Вот это — неправильно. Тихая боль, которую никто не видит это тоже боль, Артем. Просто удобная для тебя. Безопасная.