Книга Пламя ада, страница 35 – Кармен Мола

— Я не из тех, кто склонен выражать свои чувства, но сегодня мне хотелось бы это сделать. Леонор, я ни разу не был влюблен. Я прочитал сотни романов и видел столько спектаклей, что и не счесть. Во многих из них изображено состояние влюбленности: ты вдруг чувствуешь, что сердце берет вверх над разумом, и, следуя его зову, начинаешь выделять одного человека среди остальных. Это странно и… прекрасно: смотреть на тебя, быть рядом, держать за руку. Каждый такой миг подобен для меня сияющему драгоценному камню. Я понимаю, что нас разделяют годы и что ты смотришь на меня не так, как я на тебя. Я и сам не ожидал встретить любовь… поэтому верю, что со временем это может случиться и с тобой. Не стану лгать, я желаю тебя. И хотел бы, чтобы ты, моя супруга, позволила мне спать в твоей постели. Только скажи, чего ты хочешь от меня? Как тебя осчастливить? Я готов на все.

Леонор слушала Кандидо в уединении каюты. Сквозь иллюминатор доносился шум Атлантического океана, а она мечтала найти в словах мужа что-то особенное, что заставило бы ее посмотреть на него другими глазами. Однако этого не произошло.

Кандидо старался быть осторожным. Он погасил свет, чтобы Леонор чувствовала себя комфортнее, и медленно раздел ее. Она изо всех сил старалась покинуть свое тело – как выражаются медиумы, – позволить мужу касаться ее кожи, но не души. Пережить брачную ночь как представление в театре. Сначала Леонор думала, что справится. Кандидо ласкал ее грудь и покрывал поцелуями шею, а она была словно не здесь и не замечала склонившегося над ней старого жилистого тела. Представляя, что все происходит понарошку, Леонор чувствовала себя в безопасности, но театральная магия внезапно развеялась.

Словно при вспышке молнии, Леонор увидела Кандидо на себе, проникающего в нее, его прозрачные глаза, его влажную, блестящую кожу. Он удерживал ее за бедра, неистово толкаясь, а его рот раскрылся в хриплом, животном стоне.

Никакие фантазии не могли освободить Леонор оттуда, куда привела ее судьба.

Счастье, которое я испытывал в 1861–1862 годах, оказалось обманчивым. То время запечатлено на череде фотографий, на которых я беззаботно улыбаюсь, сидя в кафе или танцуя на фестивале хабанеры на площади Пласа-де-Армас. Сейчас мне очевидно присутствие демона, неустанно меня сопровождавшего, – на заднем плане каждого фотопортрета, на всех пирушках.

Мой друг – как ни больно мне его так называть – и бывший товарищ по детским проделкам в Мадриде не сразу стал моим постоянным спутником. Прошли недели с той странной ночи в портовой таверне, когда он рассказал мне о Меченом и о том, как тот замучил зубодера до смерти.

В следующий раз мы встретились на званом ужине у одного богатого плантатора. Мой друг вежливо поздоровался, но весь вечер держался на расстоянии. Я помнил условия нашего общения: общее прошлое, несчастное и преступное, должно оставаться в тайне, поэтому на людях нам не стоит демонстрировать свою дружбу.

Мы встречались без свидетелей: по вечерам в грязных тавернах или на рассвете у меня дома. Разговоры неизменно велись за бутылкой рома. Мы говорили о Кубе и ее обычаях, я делился с ним своими мыслями о будущем, а он постепенно переводил разговор на тему, которая, как я позже понял, стала его навязчивой идеей.