Книга Арсенал Регрессора. Том 4, страница 75 – Оливер Ло

Тень зарычала, посох прошёл сквозь моё плечо, и холодная проникающая боль вспыхнула от ключицы до пояса. Я стиснул зубы и ударил Гранью снизу вверх, рассекая дымный торс пополам. Тень распалась на два облака, которые тут же начали стягиваться обратно.

Хлопок сжатого воздуха раздался позади, и Артём растворился, появившись внизу, на печати, крохотной фигуркой на фоне сияющих иероглифов.

Тень собралась быстрее, чем я рассчитывал. Чёрный кулак врезался мне в скулу, и мир качнулся, вкус крови заполнил рот. Я перекатился по камню, увернулся от посоха, который разнёс валун в щебень, и выпустил «Божественный Шторм» Кусанаги. Молнии хлестнули из лезвия Грани, грозовой разряд ударил в тень, и проекция дёрнулась в конвульсии, внутреннее свечение погасло разом. На две секунды тень замерла, парализованная.

— Рамона, подсвети Артёма!

Рамона вскинула правый браслет, «Дыхание Жизни» выплюнуло белую пулю, которая пролетела над котловиной и ударила Артёма в спину. Белый свет окутал его тело, и я увидел через Око, как его магические каналы вспыхнули, наполнившись энергией. Телепортёр, который минуту назад шатался от усталости, расправил плечи, и Нефритовое сердце в его груди засияло ровным зелёным светом.

Артём стоял на печати. Пять предметов в его руках вибрировали так сильно, что воздух вокруг расплывался. Он опустил их на каменную поверхность, и предметы сами разъехались по кругу, занимая позиции в пяти точках пятиконечной звезды, вписанной в печать.

Фрагмент Золотого Обруча засиял золотом. Золотой Волос натянулся, превращаясь в сияющую нить, соединившую все пять точек. Осколок Облака-Скакуна лопнул, выпустив столб белого пара, который поднялся к небу. Осколок Печати Будды задрожал, и иероглиф «печать» начал менять форму, перестраиваясь из символа заточения в символ свободы. Нефритовый Персик Бессмертия треснул и впитался в камень.

Иероглифы на пяти вершинах вспыхнули до боли в глазах, и погасли. Потоки энергии, сдерживавшие Царя Обезьян, оборвались одновременно, и печать на дне котловины рассыпалась золотистой пылью, которая закружилась вихрем, поднимаясь к небу.

Тень передо мной дёрнулась, замерла, и контуры силуэта пошли рябью. Трещины, через которые она черпала силу, закрылись вместе с печатью, и без подпитки проекция начала распадаться, края силуэта размывались, посох терял плотность.

А потом поднялся настоящий Сунь Укун.

Золотистый свет хлынул из-под земли столбом, пробив облака над горой, и в этом столбе, поднимаясь медленно и лениво, парил он.

Невысокий, едва метр шестьдесят, в золотой мантии, расшитой облаками и персиковыми цветами. Лицо обезьянье, острое, с высокими скулами и длинной верхней губой, глаза, горящие золотым огнём, смотрели на мир с выражением ребёнка, которому вернули любимую игрушку. На голове, среди короткой рыжеватой шерсти, блестел тонкий золотой обруч. В правой руке, небрежно переброшенный через плечо, лежал посох Жуйи, Золотой Скованный Посох, оружие, способное расти от швейной иглы до колонны, подпирающей небеса.

Он посмотрел на свою тень, и широко улыбнулся.

— Кто-то рисовал с меня портрет, пока я был скован цепями, — высокий звонкий голос с хриплыми обертонами был ничуть не похож на грохот, которого я ожидал. — И портрет, надо сказать, паршивый. Глаза не те, хвост кривой, и дерётся как пьяная курица.