Книга Прикладная рунология, страница 69 – Дайре Грей

Каждое слово врывалось в мозг, оставляя после себя выжженную плешь. Мысли исчезали, словно съеденные Тьмой, пока не осталось ничего, кроме звенящей пустоты.

— Георг мне завидует?

— Я не могу говорить за него, — Милисент погладила его по щеке. — Но мне кажется, да. И только зависть толкает его на подобные поступки. Если он продолжит оказывать знаки внимания твоей фройляйн, все станет ясно.

— Думаешь, император не может увлечься обычной выпускницей?

— Думаю, что скорбящий несколько лет вдовец, видевший в своей жизни толпу красивых и образованных женщин, готовых ради одной ночи с ним на все, вряд ли станет бегать за посредственной девицей. А она, конечно, мила, но недостаточно. И будет дурочкой, если поверит во что-то большее, чем любезность.

— И что мне теперь делать?

Герхард нахмурился, неожиданно понимая, что совершенно не представляет, как жить в мире, где все вдруг встало с ног на голову, и оказалось, что он ни в чем не уступает брату.

— Решать тебе, — Милисент плавно поднялась с кровати, позволив простыни скользнуть по телу на пол. — Но я бы постаралась сначала донести истинное положение дел до девушки. Иллюзии лучше разрушать сразу…

В подвале было прохладно, но не сыро, благодаря продуманной системе вентиляции, которую придумал наверняка сам герцог, когда обустраивал свое логово. Все же маг воздуха вряд ли стал бы работать там, где этого самого воздуха не хватает. Странно, что бастарда императора вообще понесло под землю, но после знакомства с его семьей многие вопросы отпали.

Я поправила волосы, лезущие в глаза, и аккуратно перевернула плотную страницу, исписанную ровным, крупным почерком.

Руны плавно сливались в слова, а те в свою очередь складывались в неспешное повествование о жизни до нашествия Изрилионы. Основная сложность в понимании старого языка — многозначность известных и понятных символов. Реформа серьезно упростила язык, сделав его более четким и понятным, а часть символов навсегда оставив в прошлом, как лишние и по сути бесполезные.

Дедушка всегда ругался, когда начинал говорить о реформе. Как ученый, подробно изучавший рунологию, он считал, что именно изменение языка уничтожило интерес к науке. Мне оставалось только соглашаться, потому что в его доме иная точка зрения являлась неприемлемой. Сейчас, все глубже погружаясь в текст жизнеописания отца Арминия, а история начиналась именно с него, я невольно соглашалась с дедушкиными выводами.

Некоторые слова, сейчас утратившие смысл и встречающиеся порой только на страницах учебников, придавали истории более глубокий смысл и особое очарование. Как бы показывая отношения самого автора к происходящему.

Например, описание того, как вождь деревни отдал детей изрилионцам, помимо фактов приобретало оттенок печали и грусти именно благодаря речевым указателям. В тексте не приводились ни страдания матери, ни горе отца, но они незримо ощущались даже спустя столетия. И вся их последующая жизнь выглядела словно бы тусклой.

Интересно также было и то, что помимо Арминия, в Изрилиону отправился и младший сын вождя, о котором на истории не говорилось вообще ни слова. Также как и о других детях, рожденных уже после отъезда старших. Таким образом, род Сантамэлей выглядел куда более разветвленным, чем казалось.