Книга Девять хвостов бессмертного мастера. Том 6, страница 108 – Джин Соул

— Гость желает получить инструмент, – прервал его Янь Гун. – Отдайте мне его или продайте.

Настоятель ещё укоризненнее покачал головой и сказал, что гуцинь не продаётся.

— Всё на свете продаётся и покупается, нужно только предложить правильную цену, – возразил Янь Гун. – Сколько вы за него хотите? Тысячу таэлей золотом? Пять тысяч? Десять тысяч? Пятьдесят?

— Молодой господин! – попытался урезонить хозяина старший слуга. – Успокойтесь. Вам же сказали, что гуцинь не продаётся. Зачем вы торгуетесь?

Настоятель занервничал и поспешил выпроводить странного гостя из монастыря. Старый слуга едва ли не силой увёл Янь Гуна домой, надеясь, что тот успокоится и выкинет из головы эту блажь – купить старинный, да ещё и сломанный гуцинь.

Суеверным старый слуга не был, в волшебство не верил, потому считал магические свойства инструмента выдумкой, а значит, бессмысленной тратой денег: как он объяснит старшему господину, на что была потрачена такая чудовищная сумма? Одно дело – потратиться на благовония, чтобы пожертвовать их монастырю, старший господин это одобрит, потому что это благодеяние, и совсем другое – купить старую бесполезную деревяшку.

Но с того дня младший Чжу повадился ходить в монастырь и выпрашивать у настоятеля гуцинь. Настоятель, уставший от назойливого гостя, велел монахам не пускать Янь Гуна в монастырь. Ворота захлопнулись у него прямо перед самым носом. Янь Гун рассвирепел и принялся колошматить в ворота чем придётся: и кулаками, и пинками, и даже подобранным камнем. Старый слуга суетился позади него и никак не мог оттащить разъярённого хозяина от монастырских ворот.

Терпение монахов иссякло, два рослых монаха-охранника вышли и поначалу вежливо попытались оттеснить Янь Гуна от ворот, но он всё пытался прорваться через оцепление внутрь и такими словами поносил монахов, что те сами рассвирепели, и один из них ударил Янь Гуна палкой по голове, тот, по счастью, успел прикрыться рукой. Янь Гун застывшим взглядом уставился на окровавленные пальцы. Удар хоть и не раздробил их, но ссадил с них кожу до мяса.

— Да как ты смеешь! – взвился Янь Гун. – Я второй человек после царя, а ты меня палкой?!

Старый слуга поспешил заслонить хозяина от очередного удара и запричитал:

— Да как же вам не стыдно? Разве вы не видите, что мой хозяин не в себе? А ещё монахи!

Монахи устыдились и спрятались за воротами, предупредив, что в следующий раз собак на него спустят, если он сюда снова явится, и в магистрат сдадут. Слабоумный или нет, а оскорблять монахов никому не позволено, и на слабоумного управа найдётся. Старый слуга поспешил увести своего хозяина, который всё ещё изрыгал ругательства и называл себя личным евнухом царя, а значит, персоной неприкосновенной.

Горожане, пришедшие в монастырь помолиться и ставшие невольными свидетелями этой недостойной сцены, тут же разнесли по городу, что младший Чжу – полоумный, и стали его так называть и за глаза, и в глаза, а старый слуга следил за хозяином вдвое усерднее, чтобы тот не отрезал себе чего, раз уж его болезнь обострилась настолько, что он возомнил себя евнухом.

Пока пальцы не зажили, Янь Гун не выходил из дома. На то, что в городе его стали считать сумасшедшим и о чём услужливо доложил старый слуга, Янь Гуну было плевать. Все его мысли были заняты местью. Его прилюдно унизила какая-то неотёсанная деревенщина. Всего лишь монахи, а посмели ударить человека благородного происхождения.