Книга Корпус тайных наук, страница 39 – Саша Мирович

Все рассмеялись в ответ. Алексис снова потянулся за ветром, который гнал по аллее целый ворох пожелтевших листьев, но передернулся от холода: только сейчас сообразил, что так торопился уйти и поговорить с друзьями, что мундир остался в фехтовальном зале.

— А ну брось мерзнуть! – требовательно сказал Федя и обхватил его за плечи, согревая.

Жанно осуждающе покачал головой и нахмурился так, что Алексис мгновенно понял: сейчас будет выговор.

— Да как же я не досмотрел-то… – Жанно поморщился. – Вот куда ты в одной сорочке?! Будто слечь мечтаешь. Все, довольно! – Он хлопнул в ладоши. – Все приводить себя в порядок, искать мундиры, пить горячее – превращаться вновь в воспитанных людей! Встретимся у профессора Овинова. Говорят, он к самому Гавриилу Романовичу вхож в Званку, сил нет, как хочу на него посмотреть и послушать. И увидеть твое, Алексис, лицо, когда он станет колдовать словами и декламировать нечто в духе Тредиаковского, – Жанно хитро и чуть насмешливо заулыбался.

— Лучше бы мне слечь, – хмуро откликнулся Алексис, который и сам ждал встречи с профессором Овиновым, вот только пока так и не разобрался, с какими чувствами.

Новый порыв ветра заставил его вздрогнуть и втянуть голову в плечи, и Тося присоединился к Жанно:

— Все-все, немедля греться!

— А после стихотворного урока перехватим Вислоцкого! – присовокупил Федя и первым спрыгнул с парапета.

— И пусть никто не будет один! – под конец припечатал, широко улыбнувшись, Алексис.

Жанно кивнул, с поклоном распахнул перед друзьями дверь и, пропустив всех троих вперед, тоже нырнул обратно в тепло вестибюля.

Как бы ни бурчал Алексис, что лучше бы ему слечь, как бы мрачно ни зыркал на друзей и ни кривил губы при упоминании профессора Овинова, а на его урок явился одним из первых. Раньше успел только Елецкий, который сидел в первым ряду с самым что ни на есть непроницаемым лицом, да пара неразлучных остзейских немцев, сейчас перешептывавшихся у окна. Алексис приветственно кивнул всем троим по очереди, устроился по примеру немцев поблизости от окна и уставился на октябрьский пейзаж.

За краткий перерыв между фехтованием и словесностью погода успела основательно испортиться: небо затянуло тяжелыми серыми тучами, ветер опять стал стряхивать с ветвей пожелтевшие листья. Казалось, вот-вот стемнеет раньше обычного. Алексису делалось все больше не по себе, и, хоть он и уверял себя, что это просто вспоминается ненастная бессонная ночь, втайне понимал, что смятению есть и еще одна причина: предстоящий урок.

Разумеется, как и Жанно, он был наслышан о Дмитрии Порфирьевиче Овинове. Тот не равнялся талантом и успехом с Державиным, Княжниным или Сумароковым, однако со всеми ними был близко знаком, а то и дружен, бывал у них, поддерживал переписку и вел споры, становившиеся порой известными и широкой публике. Только ленивый и глухой в Петербурге не знал о том, что именно овиновский учебник по стихосложению особенно высоко оценил Гавриил Романович, а Алексис ни ленив, ни глух не был. Поэтому он знал и еще одно: их с Дмитрием Порфирьевичем взгляды и на изящную словесность, и на живущую в ней магию наверняка жестоко разойдутся. И с самыми непредсказуемыми последствиями.

Захлопали двери аудитории, один за другим стали появляться его соученики, и, прежде чем Алексис успел обернуться, рядом уселся Лорингофен, на ходу ударившись локтем и стукнув крышкой конторки.