Книга Адмирал Империи – 62, страница 53 – Дмитрий Коровников

С каждого уцелевшего корабля, который выплывал из «каре» и нырял в пространство, выскакивали по два-три светящихся троса, впиваясь в ближайшие дрейфующие остовы.

Первым подтянули «Алтай» — русский крейсер, погибший ещё в начальной фазе сражения. Его тёмный, обгоревший корпус, безжизненный и холодный, подплыл к борту «Паллады» и замер, притянутый магнитным захватом. Линкор обрёл щит — не энергетический, а физический: сотни тонн нимидийской брони мёртвого крейсера, принимающие на себя плазму вместо живого корабля…

— Смотрите — что-то происходит, — на мостике «Барбарос Хайреддина» оператор указал адмиралу Рейсу на экран. — Эти хитрые русские… они подтаскивают к себе обломки.

— Что? — Рейс прищурился. Потом увидел. — Они закрываются мертвецами, — прошептал он, и в его голосе мешались отвращение и невольное восхищение.

Процесс занял минут пятнадцать лихорадочной, безумной работы под непрекращающимся огнём. Крейсера и эсминцы Хромцовой носились между «каре» и кладбищем обломков, волоча за собой на тросах мёртвые корабли — русские и османские, целые и разорванные, большие и маленькие. Если на русском корабле-остове оставался экипаж — его эвакуировали: людей перетаскивали через аварийные шлюзы на действующие корабли, а пустой корпус занимал своё место в импровизированном щите. Если корабль был османским — на его экипаж и вовсе не обращали внимания. Не до того.

Одна за другой мёртвые туши кораблей прилипали к бортам «каре» — как ракушки к днищу корабля, как наросты на старом камне. «Паллада» обросла двумя остовами — «Алтаем» с левого борта и обломком османской галеры с правого. «Полтава» — тремя, включая корпус «Поллукса», вытащенный из облака обломков. «Георгий Победоносец» притянул к себе тяжёлый крейсер Сахи-Давуда, потерявший ход в предыдущем бою, — и его массивный корпус встал стеной между русским линкором и османскими канонирами.

Результат обнаружился быстро. Плазменные заряды, летевшие к «каре», попадали теперь не в живые корабли — а в мёртвые. Импровизированный щит принимал удары, нагревался, оплавлялся, терял фрагменты — но между ним и живым кораблём оставались сотни метров брони и переборок. Прямые попадания по действующим вымпелам сократились вдвое, потом втрое. Урон не прекратился — плазма все-таки по-прежнему находила щели, обходила прикрытие, добиралась до бортов, — но из потока превратилась в ручей. Нашим стало намного терпимей.

Бозкурт смотрел на это с мостика «Баязида» — и впервые за весь бой не нашёл слов. Капитан Озтюрк стоял рядом, и на его лице было выражение человека, увидевшего нечто, не предусмотренное ни одним учебником тактики.

— Они… — начал Озтюрк.

— Я не слепой, — оборвал Бозкурт. Его пальцы сжали подлокотник — и на этот раз обивка не треснула, потому что была уже разорвана часом раньше. — Хромцова!

Так прошёл час. Канонада всё это время не прекращалась — сотня с лишним кораблей противника продолжали поливать «каре» плазмой, и мёртвые остовы, облепившие русские корабли, крошились и плавились под непрерывным огнём. Но разрушались они очень медленно. Нимидийская броня, пусть и без энергополей, была создана, чтобы выдерживать, и выдерживала. Куски отваливались, оплавлялись, рассыпались — а за ними оставался ещё слой, ещё пласт, ещё метр металла между жизнью и смертью.