Книга Адмирал Империи – 62, страница 32 – Дмитрий Коровников

Он поднял ладонь, загибая пальцы.

— Но Птолемей — надо отдать ему должное — нашёл выход. Своим указом первый министр передал в распоряжение моего флота стратегические запасы интария в системе «Новая Сербия». Мои танкеры набрали топливо под завязку, и мы совершили прыжок через суда-генераторы — сразу сквозь три звёздных системы. Прибыв к месту назначения на двое суток раньше.

Хромцова мысленно пересчитала. Три системы одним прыжком — чудовищный расход интария, но и выигрыш чудовищный. Именно поэтому все перехваченные разведкой сведениям оказались неточными. Этот предатель Птолемей Граус подарил Бозкурту ключ, сломавший всю логистику.

— Впрочем, — Ясин Бозкурт откинулся назад, и его тон изменился. Лекция кончилась. Начиналось что-то другое. — Интарий и маршруты — скучные подробности. Вам ведь интересен не маршрут, ханым. Вам интересно — зачем.

— Вы уже сказали зачем. Вам нужна столичная планета. Система. Контрибуция.

— Нет, — он медленно покачал головой. — Это повод. Не причина.

Тишина. На мостике «Паллады» — абсолютная, звенящая. Даже гул корабельных систем словно стих: линкор вслушивался вместе с экипажем.

— Когда мне доложили, что столицу взяла вице-адмирал Хромцова, — Бозкурт заговорил тише, и от этой тишины его слова не ослабли, а стали тяжелее, — я приказал перевести двигатели на «форсаж». Каждый час промедления казался мне пыткой. Не потому, что я боялся опоздать на помощь к Граусу. А потому, что боялся, что вы уйдёте раньше, чем я доберусь до Новой Москвы-3.

Его глаза горели. Тёмные, старые, непрощающие.

— У нас с вами незаконченное дело, Агриппина Ивановна.

Он назвал её по имени-отчеству — по-русски, с тяжёлым акцентом, спотыкаясь на мягких согласных. Так произносят имя, которое заучивали наизусть. Имя, которое повторяли сквозь стиснутые зубы.

— В «Тарсе» была война, адмирал-паша, — сказала Хромцова. — Обе стороны несли потери. Это нормально.

— Потери — это нормально! — Бозкурт хлопнул ладонью по подлокотнику. Звук прокатился, как выстрел. — Потери — это война. Это ремесло. Гибнут космоморяки, гибнут корабли. Я похоронил достаточно людей, чтобы не плакать над каждым. Но вы, ханым, — вы не просто нанесли мне потери. Вы унизили меня. Перед моими офицерами. Перед моим флотом. Наконец, перед султаном.

Голос старика задрожал — не от слабости, от ярости, спрессованной в пять месяцев бессонных ночей.

— В «Тарсе» я навсегда оставил много своих моих крейсеров. Тысячи моих матросов. И даже адмирала Юсуфа.

Имя прозвучало иначе, чем всё остальное. Мягче. Больнее. Так произносят имена тех, по кому горюют, а не тех, кого поминают.

— Адмирал-паша Юсуф, — повторил Бозкурт, и что-то в его пергаментном лице дрогнуло — чуть заметно, но Хромцова увидела. — Командующий моей лучшей дивизией. Мой ученик. Двадцать лет я растил его — от мичмана до адмирала. Двадцать лет вкладывал в него всё, что знал о войне, о чести, о долге. Он был мне ближе, чем сыновья по крови.

Пауза. Тяжёлая, как свинец.

— Его убили не вы, а Кози-паша. Ваш Козицын. Протаранил его флагман, когда Юсуф уже не мог маневрировать. Я видел запись, ханым. Я пересматривал её десятки раз. Таранный форштевень русского крейсера входит в борт моего корабля, и Юсуф… — Бозкурт запнулся. Впервые за всю беседу — запнулся. Его узловатые пальцы сжались на подлокотниках, побелев на костяшках.