Книга Эпифания Длинного Солнца, страница 82 – Джин Родман Вулф

Шелк смежил веки, склонил голову и мысленно обратился к Иносущему, хотя отнюдь не питал уверенности в том, что самый таинственный из богов слышит его, неравнодушен к его словам, да и вообще существует.

— Однако я твердо знаю вот что, – говорил он, шевеля губами, но вслух не произнося ни звука. – Для меня ты – единственный бог, и, пусть на деле это не так, мне куда лучше отныне почитать только тебя, чем поклоняться Эхидне или даже Киприде, чьи лики я видел воочию. Посему молю тебя: смилуйся над сими людьми, над нашими усопшими. Вспомни, что я, тот, кому ты однажды оказал величайшую честь, должен был полюбить их обоих, но не смог, и посему не сумел, не успел привести их к тебе, прежде чем обоих призвал Иеракс. По сей причине вину во всех прегрешениях, совершенных ими за время знакомства со мною, по справедливости следует возложить на меня. Принимаю ее и молю тебя простить их, горящих в огне, а также меня – меня, чей огонь еще не разожжен. Не гневайся на нас, о Таинственный Иносущий, пусть даже мы никогда не почитали тебя в должной мере. Тебе, Иносущий, принадлежат все изгнанники, все отверженные, все презираемые. Неужто сими мужчиной и женщиной, оставленными мной в небрежении, пренебрежешь и ты? Вспомни убожество нашей жизни и их смерти. Неужто нам вовек не сыскать покоя? Оглянувшись назад, дабы уразуметь, чем мог навлечь на себя твое недовольство, я осознал, что всеми силами избегал майтеры Розы, хотя она могла заменить мне бабушку, которой я не видел ни разу в жизни, а Мускуса ненавидел и в то же время боялся, хотя он не причинил мне ни малейшего зла. Теперь-то я понимаю, вижу: оба они принадлежат тебе, Иносущий, и ради тебя мне надлежало полюбить их обоих. Зарекаюсь впредь поддаваться гордыне, а память их буду чтить до конца своих дней. Клянусь в сем, о Иносущий, а тебе приношу в дар собственную жизнь, только даруй прощение сим мужчине и женщине, предаваемым ныне огню!

Открыв глаза, он обнаружил, что Кетцаль уже завершил молитву, если молился вообще. Вскоре подняла склоненную голову и майтера Мрамор.

— Не мог бы Твое Высокомудрие, знающий о бессмертных богах более всех в нашем круговороте, просветить меня в отношении Иносущего? – осведомился Шелк. – Да, он, как я и сообщил твоему коадъютору, удостоил меня просветления, однако я был бы чрезвычайно рад узнать от тебя что-либо новое.

— В отношении Иносущего либо любого другого бога я, патера кальд, не смогу сообщить тебе ничего. Ибо всеми силами постарался забыть даже то немногое, что успел узнать о богах на протяжении долгой жизни. Эхидну ты видел сам… и станешь ли после этого спрашивать, почему?

— Не стану, Твое Высокомудрие, – подтвердил Шелк и нервно взглянул на майтеру Мрамор.

— А я не сподобилась, Твое Высокомудрие, – призналась она, – но видела Священную Радугу, слышала голос богини, и как же мне сделалось радостно! Просто чудо, как радостно. Помню, она призвала всех нас блюсти чистоту, заверила в покровительстве Сциллы… а более ничего. Не мог бы ты рассказать, о чем она говорила еще?

— Велела твоей сестре свергнуть Аюнтамьенто, и этого для тебя, майтера, пока что довольно.

— Майтере Мяте? Да ведь она же погибнет!

Кетцаль выразительно пожал плечами.

— Полагаю, майтера, в этом нет ни малейших сомнений. До того, как в минувшую сциллицу сюда явилась Киприда, Окна нашего города оставались пусты на протяжении десятилетий. Приписать сию заслугу себе я, увы, не могу, не моих это рук дело… однако я сделал все, что в моей власти, дабы предотвратить теофании. Не так уж много, но что сумел, сделал. К примеру, личным эдиктом запретил человеческие жертвоприношения, а после добился подкрепления эдикта светским законом и, признаться, до сих пор этим горд.