Книга Эпифания Длинного Солнца, страница 376 – Джин Родман Вулф

— Наш пароль назовешь?

— Я не знала, что таковой потребуется, – вздохнув про себя, пояснила Абанча. – Мне нужно поговорить с офицером, командующим нашим подразделением.

— Без нашего пароля в Хузгадо ходу нет.

— Тогда ты должен сообщить его мне.

Вновь перешептывания.

— Это против уставов, полковник.

Мало-помалу привыкшая к темноте, Абанча смогла разглядеть двух караульных-мужчин. Полированные латы обоих слегка поблескивали в неярких отсветах небесной тверди.

— Если уставы запрещают сообщать мне пароль, какой смысл от меня его требовать? Ступай, приведи командира, – обратилась она к «Спутнице». – Пост разрешаю оставить.

— Тут местечко приличное есть, – неслышно для стражников прошелестел голос за спиной Абанчи. – Называется «У Рысака». Пройдешь улицу вон туда, а там сверни к западу. Выпьем. А эту лягвам вели, как явится, к тебе послать.

Абанча покачала головой.

— Сударыня, я ж тебе нужней, чем ты мне.

— Вот как? Не знала, не знала, – не оглядываясь, пробормотала Абанча.

— Гляди. Тебе туда надо? Могла бы пройти безо всяких… а, лохмать его, ладно уж, пользуйся. Скажи этим: «Хартия». Для первого раза – задаром.

— Караул! – окликнула Абанча стражников. – Я вспомнила ваш пароль. Кальд сообщил за ужином.

Часовые, взяв ружья на изготовку, шагнули вперед.

— Назови.

Абанча улыбнулась.

— «Хартия»… если кто-нибудь не сменил его без ведома кальда.

— Проходи.

— Еще раз спасибо, – шепнула Абанча.

Ответный шепот прозвучал еще тише:

— «У Рысака». Задняя комната. Спросишь Зубра.

— В-в-все п-прахом…

Рыдания Гиацинт, пусть не сразу, утихли, сменились негромким хлюпаньем носа.

— Все эти гости… улыбки… притирания, лосьоны… ржавь, попрошайник… сделай так, сделай этак… и ничего не осталось… н-ничего-о-о…

Рыдания возобновились.

— О, К-к-киприда, сжалься хоть ты надо мной!

— Кусь покой, – пропищал катахрест. – Шмоки-шмок!

Шелк послушно поцеловал Гиацинт в ухо, в шею, а стоило ей поднять голову – в губы.

— Бак! Бак! Щё шмоки! Щё!

Попытавшись причмокнуть, крохотный катахрест издал нечто среднее между звуком поцелуя (каковой и имелся в виду) и пронзительным писком.

Между тем третий поцелуй еще не завершился.

— Утри лицо, – посоветовала Гиацинт, как только губы их разъединились. – Вон, в соплях моих весь…

— В слезах, – поправил ее Шелк, вынимая носовой платок.

— И в т-том и в другом… Так разревелась, что из носу потекло. Нет, ты не думай: когда н-надо, я и п-прилично, красиво этак могу слезу пустить…

— Крыса вица, хилая, врозь! Врозь!

— Б-бывает, подумаешь о чем-нибудь, а оно – раз, и вправду… Знаешь, с чем я из д-дому ушла?

Шелк покачал головой, но тут же сообразил, что Гиацинт его жест не виден.

— С чем же?

— С парой сшитых м-матерью платьев и ее зонтиком. Больше ей… нечего было мне дать. Большой такой зонтик, зеленый… сколько лет его берегла, а теперь даже не представляю, что с ним стряслось. И есть у меня только тряпки, что на мне, платье, которое Орхидея обещала вычистить, Клещ да карточка денег… а задолжала я ей целых семь. Многовато за все, на что она расщедрилась, но что я могла сказать?

Шелк поднялся на ноги.

— Что расплатишься с нею позже. Если что, так ей и ответь.

— З-з-знаешь… – Дрожь в голосе Гиацинт переросла в приглушенные всхлипывания. – Ты учишься, учишься на глазах. Послушай, я же всех слез так и не выплакала. Вот поплачу еще… еще малость…