Книга Эпифания Длинного Солнца, страница 338 – Джин Родман Вулф

— Тривигантцы уже сильнее, чем мы, – меланхолично пробормотал Шелк. – По крайней мере, я после увиденного сегодня думаю именно так.

Оозик покачал головой.

— Пока нет, кальд, хотя ряды Мяты, похоже, начинают редеть. К концу зимы…

Закончить Оозику помешал мелодичный перезвон и частый топот ног Бивня.

Посовещавшись, троица авгуров согласилась на том, что первую, самую обильную жертву принесет патера Тушкан. Остальную живность – восемь голов, приведенных в студеных сумерках под своды древнего мантейона на Кирпичной, и прочих, ожидаемых с минуты на минуту – предстояло поделить меж собой Наковальне и Устрице, причем Наковальне достались вторая, четвертая, шестая и восьмая жертвы по его собственному выбору, с условием не выбирать самой крупной.

Безмолвный свидетель их дискуссии, Чистик с интересом уставился на ковыляющего к амбиону Тушкана. Вот в этом хрупком теле, в этой облысевшей со лба, убеленной сединами черепушке хранится крохотная частица Всевеликого Паса, Владыки Круговорота, Отца Семерых? А знает ли она, что ее вот-вот воротят на место?

«Еще как, – подумал про себя Чистик. – Еще как, лохмать ее, знает».

И вправду: разве он, Чистик, не растолковал старику Тушкану все расклады? И как богам удается отрывать от себя по куску, не становясь меньше, и как кусок этот всовывают в голову какому-нибудь олуху… После кусок, если захочет, может стать хефе, но вовсе не обязательно. Он же, кусок, может (вот это Чистик, честно говоря, упарился объяснять) просто жить себе да жить, как живется. Вроде мужика на осле. Ну да, осла можно развернуть кругом, пустить рысью, остановить, направить туда либо сюда, только всадника-то никто к этому не принуждает. Захочет – просто ослабит поводья, закинет ногу на луку седла да захрапит в обе дырки, а осел пускай себе травку щиплет или ищет водопой… пускай, словом, делает, что пожелает. Вот именно так многие годы дремал в седле и Пас, но надолго ли еще его хватит?

— Драгоценнейшие мои новые друзья, – начал Тушкан. – Знаю, вы… никто из вас вовсе не… – Закашлявшись, он явно собрался сплюнуть, однако вовремя опомнился и на сей раз проглотил мокроту. – Никто вовсе не принуждал вас собраться в нашей глуши, приготовив богам столько прекрасных даров, скольких мы не видывали с самого… с самого… даже не помню.

Умолкнув, он перевел благосклонный взгляд на сибилл, собравшихся возле огня, разжигаемого младшей из них на алтаре.

— Майтера Роща, у тебя память получше. К нам только что привели еще одного тельца. С ним получается три… нет, четыре. Четыре прекрасных, упитанных тельца, и четыре агнца, и жеребенок! Ручаюсь, прежде чем мы управимся с ними, кто-либо приведет и быка… э-э… майтера, о чем бишь я хотел тебя спросить?

— Когда к нам приводили более обильные жертвы, – напомнила ему старейшая из сибилл. – А было это, патера, когда тебя прислали к нам из схолы. Твои родители с тетушкой приобрели по такому случаю молодого бычка, и павлина, и… ох, горе мне: я ведь сама слышала обо всем этом от майтеры Шалфей… Кого же она еще поминала?

— Обезьянку, – сообщил ей Тушкан. – Обезьянку я помню точно.

Очевидно, приносить в жертву богам обезьянку пришлось ему не по сердцу: отголоски пережитого отразились на его лице даже сейчас, шестьдесят один год спустя.