Книга Эпифания Длинного Солнца, страница 329 – Джин Родман Вулф

— Ясное дело.

— Либо знал другого мужчину или мальчика, как мужчина женщину. Вот тот человек, о котором ты нам рассказывал… Тити? Следует полагать…

— Ну да, и я тоже, и наоборот. Конечно, знал. В этом-то все и дело?

— Да. Волею Эхидны познавшие радость плотского обладания другими не могут ни лицезреть богов, ни даже разобрать их речений, хотя понимать оные в большинстве случаев способны. У каждого с этим по-разному, а отчего – на сей счет существует около полудюжины объяснений. В подробности я, если не возражаешь, вдаваться не стану: они касаются частоты и специфики различных половых связей. Точно такие же либо схожие предположения ты без труда сможешь измыслить самостоятельно.

— Конечно, генералиссима. Обо всем этом можешь не распространяться.

— Ну а я не знала Мужчины никогда в жизни и посему узрела лик богини в точности так же, как вижу твое лицо… нет, даже гораздо явственнее, ибо ее лик был необычайно светел… слышала каждое изреченное ею слово, от первого до последнего, и, как уже говорила, могу повторить услышанное наизусть. Познавшая же Мужчину…

Грешные слова сорвались с языка сами собой. Чувствуя, что краснеет, майтера Мята поспешила продолжить:

— …Я, подобно твоему другу, более не смогу узреть Эхидну. Случись мне познать Мужчину… то есть вступить в сношения с… с мужем… да, с мужем… я утрачу способность повторять речения богов. Стану глуха к ним, подобно тебе.

— Вот об этом-то я и хотел с тобой поговорить.

— О словах богини? Она сказала…

От слов Эхидны Паук отмахнулся, будто от назойливой мухи.

— О твоем замужестве. Познании мужчины, как ты выражаешься. Тут я тебе скажу вот что.

Пальцы майтеры Мяты сомкнулись на рукояти иглострела в кармане.

— Уж не себя ли ты имеешь в виду, Паук? Нет. Разве что против собственной воли.

Паук отрицательно мотнул головой.

— Бизон! Смекни, я ж не слепой. Я ж видел, как ты о нем говорила. И как заволновалась, услышав, что у тебя среди свойских мои шпанюки есть. Испугалась, как бы Бизон не оказался из них.

— Вот уж нисколько! – Отсчитав три глубоких вдоха, майтера Мята слегка разжала пальцы, стиснувшие рукоять иглострела. – Хотя, возможно, и да… самую чуточку.

— Ага, знаю, знаю. И все твердила себе: не может, дескать, этого быть, потому как наслушалась от него всякого…

Отступив на шаг, майтера Мята коснулась лопатками холодной крылокаменной стены коридора.

— Я ничего не говорила ему, Паук, и он не сказал мне ни единого подобного слова. Ни единого! Однако я видела… а может, мне просто почудилось… и он, Бизон, несомненно, тоже. Тоже видел меня. Видел и слышал мой голос. Тем же манером.

К немалому ее удивлению, Паук прислонился к стене рядом с нею, так что взгляд его ее больше не смущал.

— Ага, понимаю. Понимаю, генералиссима. Тебе годков сколько?

— А это уж не твое дело, – как можно тверже ответила майтера Мята.

— Может, и не мое, а может, как раз мое. Ну а мне сколько, по-твоему, лет?

Майтера Мята покачала головой.

— Поскольку я отказалась раскрыть секрет собственного возраста, строить догадки о твоем в высшей степени неприлично.

— Мне сорок восемь, слово-лилия, а тебе бы я на глаз дал года так тридцать три… может, тридцать четыре. Извиняй, если что: ты ж сама сказать не пожелала.

— И теперь не скажу.

— Да я это только к тому, что летят годы жуть как быстро. Моргнуть не успеешь, глядь – вся жизнь прошла. Ты ж, лохмать твою, думаешь, будто все о ней уже знаешь, ан не тут-то было! Я столько всякого помню еще с тех пор, как мелюзгой числился…