Книга Солнце и Замок, страница 118 – Джин Родман Вулф

Горластого здоровяка оттащили прочь и, похоже, немного помяли (по крайней мере, звук одного удара я слышал).

Толпа расступилась. Герена взяла меня за руку, отвела к ветвистому дереву, несомненно, служившему местом собраний деревенским старейшинам, и усадила на гладкую голую землю спиною к стволу.

Кто-то, подойдя к нам, с поклоном спросил, не нуждаюсь ли я в чем-нибудь.

Мне настоятельно требовалась вода, и некая женщина принесла ее – холодную, только что из ручья, в запотевшем глиняном кувшине, накрытом чашкой. К этому времени Герена устроилась справа от меня, а Бургундофара слева, и мы пустили чашку по кругу.

Вскоре к нам подошел и гургустийский гетман. Поклонившись, он указал в сторону Брегвина и заговорил:

— Брат мой рассказал, что ты прибыл к ним в деревню на корабле, плавающем среди облаков, а явился затем, чтоб помирить нас с силами неба. Всю жизнь ходим мы к местам поднебесным, посылаем им дым жертвоприношений, однако ж жители неба сердятся, насылают на нас морозы. В Нессе говорят, будто само солнце остывает день ото дня…

— А далеко ли до Несса? – перебила его Бургундофара.

— Следующее селение называется Ос, госпожа. Там можно нанять лодку и рекой добраться до Несса в один день.

— А из Несса нас и до Лити довезут, – шепнула Бургундофара мне на ухо.

— Но все же, – продолжал гетман, – монарх берет с нас налоги по-прежнему, а если не можем заплатить их зерном, забирает детей. Подобно отцам и дедам, ходим мы к поднебесным местам, перед самыми заморозками сожгли на жертвеннике лучшего барана в Гургустиях… Скажи, что же нам вместо этого надлежит делать?

Я вновь принялся объяснять: иеродулы-де нас боятся, так как в древние времена, в эпоху расцвета Урд, мы расселились по многим мирам, истребили без остатка множество других рас, разнесли повсюду свою жестокость и войны, а в заключение сказал:

— Нам надлежит стать едиными. Надлежит говорить только правду, дабы нашим посулам начали доверять. Надлежит беречь Урд, печься о ней, как вы печетесь о своих пашнях.

Гетман и кое-кто из остальных закивали, как будто и вправду все поняли – и, возможно, действительно поняли если не все, то хоть часть мною сказанного.

Вдруг за спинами собравшихся вокруг нас поднялся переполох: вопли, радостный смех, рыдания… Те, кто сидел, повскакали на ноги, только я слишком, слишком устал и остался сидеть. Пошумев, пороптав, гургустийцы вывели вперед хворого старика, по-прежнему голого, если не брать в расчет домотканой холстины (в которой я опознал одно из его покрывал), повязанной вокруг пояса.

— Это Деклан, – объявил кто-то. – Деклан, объясни-ка сьеру, как ты поправиться ухитрился!

Старик заговорил, но я, не расслышав его в общем гомоне, взмахом руки велел остальным замолчать.

— Так вот, господин мой, лежу я в постели, и явился ко мне серафим, облаченный в свет.

Пеоны загоготали, пихая друг друга локтями.

— Спросил он меня, желаю ли я помереть, а я сказал: нет, жить желаю, а после уснул и проснулся вот таким вот, как сейчас перед тобою стою.

Пеоны захохотали, загомонили, наперебой втолковывая ему:

— Это же он, вот этот вот сьер тебя вылечил! – и тому подобное.

— Этот человек видел все сам, а вы – нет! – прикрикнул я на весельчаков. – Кто утверждает, будто знает больше, чем очевидец, лишь выставляет себя дураком!