Книга Солнце и Замок, страница 117 – Джин Родман Вулф

Потом мне рассказали о некоем человеке – человеке очень хорошем, ценимом в Гургустиях чрезвычайно высоко, но ныне серьезно занедужившем. Я ответил его односельчанам, что поручиться за результат не могу, однако взгляну на него и помогу, чем сумею.

Хижина, где лежал захворавший, казалась такой же древней, как и он сам, да еще насквозь провоняла хворью и смертью. Я велел селянам, толпой повалившим за мною, выйти, а когда все ушли, обшарил хижину и, наконец, отыскал рваную циновку достаточной величины, чтоб занавесить входной проем.

После этого в хижине сделалось так темно, что я едва смог разглядеть больного. Стоило наклониться к нему, поначалу мне показалось, будто глаза привыкают к темноте, однако вскоре сделалось очевидно: нет, вокруг уже не настолько темно, как прежде. Лежащего освещал неяркий луч, смещавшийся, куда бы я ни перевел взгляд. Вначале я подумал, что свет испускает шип, хранящийся в кожаной ладанке, сшитой Доркас для Когтя, хотя светить так ярко сквозь кожу и ткань рубашки он, разумеется, не мог. Вынутый из мешочка, шип оказался таким же темным, как в тот раз, когда я пытался осветить им коридор за дверью моей каюты, и я спрятал его назад, в ладанку.

Хворый открыл глаза. Я, кивнув ему, изобразил на губах улыбку.

— Ты никак по мою душу? – едва слышным шепотом спросил он.

— Я не Смерть, – ответил я, – хотя путали меня с нею довольно часто.

— Так я и думал, сьер. С виду ты добр сердцем.

— А тебе хочется умереть? Это я, если хочешь, устрою вмиг.

— Да, хорошо бы… Если здоровым мне уже не бывать.

С этим он вновь смежил веки.

Сдернув с него покрывала из домотканых холстин, я обнаружил, что под ними он совершенно гол. На правом боку старика вздулась жуткая опухоль, шишка с детскую голову величиной. Трепеща под напором силы, заструившейся из недр Урд сквозь мои ступни к пальцам, я принялся разглаживать опухоль, и вскоре от нее не осталось даже следа.

Внезапно в хижине снова стало темно, и я обнаружил, что сижу на утоптанном земляном полу, вслушиваясь в дыхание больного, словно завороженный. Казалось, просидел я так долгое-долгое время. Поднявшись на ноги, я почувствовал себя совершенно разбитым, будто какая-то хворь вот-вот свалит с ног меня самого – одним словом, в точности так же, как после казни Агила. Сдернув циновку, заслонявшую вход, я вышел наружу, навстречу сиянию солнца.

Бургундофара обняла меня что было сил.

— Что с тобой?

Я ответил, что со мной все в порядке, вот только не можем ли мы где-нибудь сесть? Но тут ко мне, распихав локтями толпу, протолкался изрядно горластый здоровяк – полагаю, один из родственников недужного – и во весь голос осведомился, поправится ли Деклан. Я, пробираясь сквозь столпотворение вокруг хижины в ту сторону, куда указала Бургундофара, буркнул в ответ:

— Не знаю.

Недавно минули ноны, и осенний день, как порою случается, выдался теплым. Чувствуя себя лучше, я нашел бы толкающихся, взмокших от пота пеонов изрядно забавными: точно такое же сборище мы распугали у Ктесифонского перекрестка, представляя пьесу доктора Талоса… Но теперь я буквально задыхался в их толпе.

— Отвечай! – заорал здоровяк мне в лицо. – Поправится он или нет?!

Остановившись, я повернулся к нему.

— Друг мой, ты, кажется, полагаешь, будто, если ваша деревня накормила меня, я обязан отвечать на твои вопросы? Если так, ты жестоко ошибся!