Книга Волны и джунгли, страница 419 – Джин Родман Вулф

— И они запросто такое проделывают? Захотят и меняют обличье?

— Именно. Лепят черты лица руками, будто скульптор из куска глины, а после дополняют лепку румянами, белилами и пудрой. Так вот, с чего я хотел начать: если наткнешься на заброшенный с виду дом или еще нечто подобное и обнаружишь, что на самом деле он не заброшен, что на самом деле там кто-то живет, подозревай хозяина в самом худшем.

— Понял.

— Вот и прекрасно.

Шкура на время умолк, задумчиво глядя в огонь.

— А Джали не может вернуться к нам с новым лицом, прикинувшись кем-нибудь незнакомым?

— Разумеется, может, хотя я льщу себя надеждой вскоре разоблачить притворство.

— А у меня получится? То есть по каким приметам в ней можно ингуму узнать?

— С виду? Верного способа нет… ну, разве что увидишь ее кормящейся либо в полете, – поразмыслив над вопросом, ответил я. – Вдобавок, не доверяй мужчине с пудрой или чем-то подобным на лице, а также женщине, пудрящейся, румянящейся и душащейся благовониями сверх обычного. Да, и даже девчонке, красящейся и пудрящейся с малых лет, – добавил я, вспомнив о Фаве. – Опасайся также тех, кто при тебе ничего не ест либо ест очень мало.

— И, наверное, тех, кого разная живность пугается? – подсказал Шкура. – Вон, наши кони Джали испугались, и Ореву она не по нраву.

— Превосходно! А пуще всего опасайся любого с неловкими, плохо слушающимися пальцами. Любого, кто не умеет либо скажет, будто не умеет писать, и вдобавок не в состоянии управиться с починкой какой-нибудь мелочи, вязкой узлов, вырезанием простейших предметов из дерева… Понимаешь, руки для них непривычны, а без привычки к рукам и разум развивается в этом направлении куда хуже нашего. Представь младенца, родившегося и жившего без рук, и лишь с возрастом ухитрившегося вылепить себе хоть какие-нибудь!

— А еще ты как-то сказал, что они вроде пиявок, – с задумчивым видом напомнил Шкура.

— Вне всяких сомнений. Весьма схожих черт у них множество.

— Мы с Копытом совсем малышами обычно играли у заводей над твоей мельницей.

— Да, помню.

— И как-то раз отыскали одну, просто замечательную, с уймой красивых мальков и пятнистыми лягушками. Кажется, зелеными в синюю крапинку…

Тут он, умолкнув, смущенно опустил взгляд.

— Да-да, и что же?

— Ну, залюбовались мы ими и тут увидели ту пиявку – красную, здоровущую. Видим, плывет она к одной из лягушек, и давай орать: эй, берегись… ну, знаешь же, как у мелюзги водится.

— Еще бы.

— Только лягушка нас, конечно же, не послушала, разинула пасть, и тут я сообразил, что она принимает пиявку за рыбку и хочет сожрать.

— Так ведь они несъедобны даже для Орева, – дабы ободрить его, вставил я. – По-моему, из-за какой-то химии в слизи…

— Ага. Лягушка ее заглотила и тут же выплюнула, а пиявка зашла со спины, где лягушке ее не достать, и присосалась к затылку. Потом вернулись мы туда, видим: лягушка подохла, а пиявки и след простыл. И вот что мне подумалось: на рыбок те пиявки не очень похожи, не настолько, чтоб нас одурачить, но одурачить лягушку той удалось. Лягушка решила, что это малек… да и рыбы, наверное, за малька ее принимали. И точно так же Джали дурачила меня, пока ты не объяснил, что да как. Я думал, в доме две женщины – старуха и молодая, а обеими притворялась Джали.

Я кивнул.