Книга Волны и джунгли, страница 390 – Джин Родман Вулф

— Ладно.

Щелчку предохранителя вторил негромкий лязг антабок.

— Теперь постарайся поменьше шуметь. И слушай меня – слушай со всем вниманием.

— Хорошо, отец.

— Я уже не раз подзывал тебя ближе, рукой махал – догоняй, дескать, иди рядом.

— Да, отец. Я просто малость устал после целого дня в седле.

— И я тоже. Хорошо ли ты меня слышишь, когда я говорю так тихо?

— Да, отец.

— Прекрасно. Слух у тебя замечательный. Теперь близко не подходи, понимаешь? Держись сзади, на расстоянии. Орев, тебе, пожалуй, лучше всего где-нибудь полетать, но если желаешь остаться здесь, веди себя тихо. Ни звука, понял?

— Тр-реп – нет.

Шкура негромко хмыкнул.

— Так, Орев, именно, только еще тише.

Тут у меня возникла неплохая идея.

— Сейчас я протяну назад посох, вот так. Держи конец и ступай за мной.

Шкура повиновался.

— Отец…

— В чем дело?

— Выше, где холм вроде как треснул, сплошные кусты. Терновник. По-моему, не пройдем мы там.

— Ну, нет, назад сейчас поворачивать нельзя ни за что. Спину нельзя показывать. Коня моего он днем не тронул. Возможно, к ночи божьи чары еще не рассеялись, и он не причинит нам зла.

— Сударь… отец?..

— За посох крепче держись, – велел я, шагнув в гущу кустов, и тут сумел разглядеть его.

Сам не знаю почему, я ожидал, что он присядет, изготовится к прыжку, однако вместо этого он встал во весь рост, твердо, на все восемь лап – такой громадный, что его зеленые, изрядной величины глаза оказались вровень с моими. Отражая свет звезд, они словно мерцали, сияли во тьме наподобие самоцветов, хищно, зловеще, под стать Зеленому.

— Сударь?..

Тут Шкура дернул посох к себе, да с такой силой, что едва не вырвал его из моей руки.

— Тихо. Спокойно. Зимой зверью нелегко. Он очень голоден.

Шкура выпустил мой посох. Сзади донесся негромкий лязг ружейных антабок.

— Отставить! – со всей резкостью, на какую хватило храбрости, скомандовал я.

Гуртигр не торопясь, шаг за шагом скользя сквозь густые кусты, двинулся к нам. Пожалуй, мне следовало бы оцепенеть от ужаса, однако я чувствовал только усталость да изрядное недомогание. Мало этого, мне сделалось его жаль, и сейчас, вспоминая ту минуту без спешки, я думаю, что он, вполне вероятно, в свою очередь пожалел меня.

— Мукор, ты здесь? – шепнул я. – Мукор, это ты?

Ответом мне был лишь посвист беспощадного зимнего ветра. Орев на моем плече встрепенулся, нахохлился, негромко захлопал крыльями.

— Да, верно, – шепнул я гуртигру, – пугни их. Гони их к нам.

Гуртигр обнюхал мои пальцы, сжимавшие посох, словно громадный пес. На миг его могучее тело прижалось ко мне так, что я почувствовал игру мускулов под мягким густым зимним мехом. Еще секунда, и он, в два прыжка миновав Шкуру, скрылся из виду внизу.

— Поднимайся ко мне, – велел я Шкуре. – Поднимайся, присядь рядом, на этот вот плоский камень. К огню мы с тобой не вернемся еще около часа.

— Не могу, отец, – отчаянно стуча зубами, пожаловался он. – Я, сударь, даже шагу ступить не могу.

— Кусты не пускают?

— Д-да… отец. А этот зверь…

— Что «зверь»? – проворчал я, шагнув к нему и взяв его за рукав.

— Это же… это же…

— Ну да, а кто же еще. Идем со мной, Куойо.

Шкура послушно подошел ближе и сел на указанный мною камень, укрывавший могилу Фавы. Я опустился рядом, и оба мы, отец с сыном, инстинктивно прижались друг к другу, стремясь хоть немного согреться.