Книга Волны и джунгли, страница 316 – Джин Родман Вулф

Миг – и Мора вновь превратилась в едва оперившегося соколенка.

— Так, может, и не найду еще… однако, клянусь всеми богами в круговороте, постараюсь найти!

— Найдешь, разумеется, и даже не одного, причем без труда, – заверил ее я. – Только прошу тебя, будь осторожна – предельно осторожна. Ищи того, кого сможешь полюбить сама.

— Человек… идти, – пробормотал Орев.

— К нам идет твой отец, – пояснил я Море. – Отчего бы тебе не открыть ему дверь?

— Но как ты узнал?..

— По походке.

Тут Инклито постучал в дверь.

— И стук его узнаю. Будь добр, входи, Инклито! Не заперто.

Войдя, Инклито с удивлением уставился на дочь.

— Понимаешь, Мора будет скучать без Фавы, – объяснил я, – вот ей и захотелось поговорить со мной… и об этом, и кое о чем еще. Она ведь – как, несомненно, и ты сам – понимает, что ее детство вот-вот подойдет к концу, и, подобно всем девушкам наподобие нее, все чаще задумывается о будущей жизни, а я постарался немного помочь ей, хотя какая уж там с меня может быть помощь…

— Помощь? Еще какая, – заверила меня Мора, – вот только бы вправду поверить тебе. Прощай, Инканто! Прощай, папка! – с неожиданным пылом воскликнула она, одарила нас воздушными поцелуями и выбежала из комнаты, прежде чем я успел хотя бы сообразить, каким жестом на это ответить.

Инканто затворил за ней дверь.

— Ее парень какой-нибудь, часом, в беду не втравил?

Я отрицательно покачал головой.

— За ее матерью дюжина парней волочилась, а отчего она меня выбрала, так никто и не понял, – вздохнул Инклито, усевшись на мою кровать. – Конечно, особой красотой она не отличалась, но…

— Будь я учтивее, сказал бы сейчас, что ты ошибаешься, – заметил я, – по крайней мере, отчасти.

— Но ты не настолько учтив?

Я покачал головой.

— Я тоже. Мама в детстве пыталась приучить, однако сколько все эти политесы времени отнимают! Ладно, не дюжина. Шестерых помню, и еще я сам… а, нет, не шестерых. Восьмерых.

— Но я-то имел в виду вовсе не это. Откуда мне знать: возможно, их и насчитывалась именно дюжина, или, к примеру, двадцать. Солгал ты в другом – сказав, что она не отличалась красотой.

— По лицу видишь, да? Надо же… а я-то думал, что меня не так легко раскусить. Да, ты прав, красива она была на редкость, только об этом не знал никто, кроме меня.

— Тебя и вправду не так-то легко раскусить. Обман разоблачило отнюдь не твое, другое лицо.

— Так ты ее видел, значит? Мою Дзитту? Еще до того, как покинул наш прежний круговорот?

— Нет, только что. Нынче вечером. Что тебя привело ко мне?

Подойдя к приотворенному окну, я распахнул раму настежь.

— Шпионка. Это же Фава, так?

Я кивнул.

— Повесить бы ее следовало…

— Тогда вешай меня. Это ведь я устроил ей бегство.

Инклито отрицательно покачал крупной, крупнее, чем у большинства, головой, венчавшей толстую, куда толще, чем у большинства, шею.

— Она ж всего-навсего мелюзга! Девчонка. Вешать такую – это ж… смотреть тошно. Знаешь, не стану говорить, будто ты правильно сделал, но рад. Рад, что дело так обернулось.

— Я тоже.

— А дюко что? Уже выступил? Ты вроде бы говорил, да.

— Нет, ошибаешься. Я сказал, что так думаю. И что, если он еще не выступил, то, наверное, выступит в течение дня. Точнее я ничего сказать не могу.

— А нам в холмах его нужно встретить, – пробормотал Инклито, поднявшись на ноги и машинально отирая о рубашку огромные, вдвое больше, чем у собственной дочери, ладони. – Не то выберется в низины, на пойменные луга, где кавалерию развернуть можно, и дело кончено. А ты ведь вовсе не штурмовик? Не боец? Помнится, сам так сказал… однако повоевал, было дело, и даже – вон, под пулю попал.