Книга Волны и джунгли, страница 206 – Джин Родман Вулф

Но как только мальчуган пустился бежать, мне сделалось ясно, в чем дело. Сделалось ясно все.

Выкупавшись, мы со Взморник снова отправились на базар (кстати заметить, гораздо меньше и беспорядочнее устроенный, а также существенно дешевле, чем в Уичотэ). Там местный кожевник мастерил ножны для одного из описанных мною ножей. Я предложил ему серебряную булавку за нож с ножнами, когда он закончит шитье, а он предложил мне другой, примерно такой же нож с готовыми ножнами. В итоге я, о чем ты уже прочла, приобрел оба, рассчитывая отдать один нашему сыну.

Тут к нам подошел один из таких же, как мы, приезжих.

— Встречаемся нынче вечером в «Кустах».

Я спросил, что такое и где находятся эти «Кусты», и выяснил, что речь об огромной хижине возле реки, где продается и распивается местное пиво. Житель одного из северных поселений привез с собою жену, чтобы та отогнала домой его лодку, и заставил ее вместе с ним, вместе со всеми нами, ждать, пока шлюпка Чистика не взлетит. Минувшей ночью она спала в лодке мужа, пока тот коротал время в «Кустах», за выпивкой, и ее укусил ингум, а сегодня вечером нам предстояло решить, какое он понесет наказание.

Под вечер я, отправляясь туда, взял с собой Жилу, однако в «Кустах» мы задержались ровно настолько, чтобы взглянуть на пострадавшую – действительно ослабшую, бледную (и к тому ж в синяках), со следами клыков ингума на плече – и расспросить ее, где она пришвартовывалась накануне. По дороге обратно к шлюпу Жила заметил:

— А я думал, здесь таких штук не случается.

Меня это здорово озадачило – ведь я же знал, что, пока мы приближались к Пахароку, Крайт летал туда чуть не каждую ночь, и надо думать, не просто так, а кормиться. Поразмыслив, я спросил Жилу, от кого он такое услышал.

— От одного из местных, пока торчал тут и ждал тебя. Рассказал ему, как меня самого еще маленьким укусили, а он и говорит: здесь никогда этого не бывало. Зовут его Он-Приносить-Кожа.

О том, как Он-Загонять-Овцы с сыном поднесли мне в подарок отрубленную голову крушибыка, я Жиле уже рассказывал и теперь объявил:

— Не может быть. Дочь Он-Загонять-Овцы укусили ночью накануне того самого дня, когда мы со Взморник наткнулись на их стоянку. Как ее звали, не помню, но ослабла она после этого крайне. Куда сильней, чем та женщина.

— Да нет же, – в нетерпении пояснил Жила, – он сказал: только здесь, в Пахароку! Здесь, сказал, сроду никого не кусали.

— А чужеземцев, выходит, кусают.

— Выходит, так: ее ж укусили.

К тому времени мы добрались до шлюпа, и Малыш встретил нас радостным хрюканьем, а Взморник вышла навстречу с ножом в руке. Я велел ей остаться на борту и, если сможет, хоть немного поспать, хотя, по-моему, спать она даже не подумала. В ответ она спросила, видел ли я пострадавшую.

— Да, и видел, и разговаривал с ней, но недолго. Ничего, поправится… на мой взгляд, жить будет.

— Однако ты не рад. И Жила, кажется, тоже.

— Так и есть. Я… обескуражен… или… э-э… как бы это сказать, – сбивчиво, словно старый патера Ремора, пролепетал я, подыскивая более точное выражение. – Посрамлен, вот. Унижен. Шелк говорил как-то, что нам следует паче всего благодарить судьбу за такие вот щелчки по носу, учащие смирению, что смирение совершенно необходимо каждому, иначе сам не заметишь, как тебя погубит гордыня… Я не рассказывал, как самому ему, только-только появившемуся у нас, на Солнечной, опрокинули на голову целую бадейку подтухших мясных обрезков?