Книга Волны и джунгли, страница 153 – Джин Родман Вулф

Ночь та выдалась тихой, ясной, изрядно холодной. Убедившись, что нож Жилы на месте, я подхватил пулевое ружье и оглядел небо в поисках Крайта – как всем известно, ингуми склонны возвращаться туда, где однажды добились успеха. Нет, в небе не оказалось ничего, кроме ярких холодных далеких звезд да Зеленого, зловеще нависшего над горизонтом с востока.

Ночью карликовые деревца полуострова (и днем-то отнюдь не подарок) сделались сущим кошмаром – хлестали в лицо шипастыми ветками, стоило лишь на миг опустить поднятую для защиты руку либо пулевое ружье. То и дело мне приходилось останавливаться и прорубать себе дорогу сквозь особо густые заросли, причем на ощупь; таким образом, путь длиной в пол-лиги отнял у меня никак не меньше двух часов.

В какой-то момент я, обессилевший, здорово сбивший ноги, одолеваемый мучительным соблазном вернуться обратно и лечь, остановился, оглянулся назад и вопреки здравому смыслу не на шутку обрадовался, обнаружив, что наш костер еще виден отсюда, хотя и кажется столь же далеким, как звезды. Вообще говоря, ближние, кроме Свина, патеры Шелка и тебя, Крапива, крайне редко внушали мне искреннюю любовь (симпатии – дело другое), но в этот миг я почувствовал то же самое, что наверняка обыкновенно чувствовал Шелк. Ледяной ветер, кривые, ни на что не годящиеся карликовые деревца, истощенная земля под ногами – все вокруг казалось враждебными, чуждыми тварями вряд ли хоть чем-нибудь лучше, а может быть, даже хуже Крайта. Нам шестерым пришлось столкнуться с ними минувшим днем и предстояло столкнуться назавтра, а посему… какое чудо, какое счастье, что нам выпало противостоять им вместе!

Конечно, чувство это ослабло, как только я отвел взгляд, однако окончательно не исчезло. Жизнь вроде моей жизни здесь – во дворце, при множестве важной работы да при еде в изобилии – разумеется, хороша… да, хороша, вот только тем, кто живет ею, подобно мне, никогда не изведать чувств, испытанных мною той ночью, среди зарослей, когда я, бросив взгляд назад, вверх по склону, увидел одинокий багровый отсвет скромного костерка, разведенного Она-Брать-Ягоды. Поверь, Крапива, есть в жизни вещи куда вредней, пагубнее для духа, чем усталость, стертые ноги да немножко голода и холода!

* * *

Вчера Барсат сообщил об обнаруженном в окрестностях доме Прежнего народа (похоже, здесь, на восточной стороне моря, так называют Соседей повсюду, где изъясняются на Общем Языке). Сегодня мы с ним, сопровождаемые Хари Мау, Мотой, Туром и Роти, поехали взглянуть на его находку. Дом оказался местом на редкость мрачным – без крыши, совершенно пустой, если не считать сучьев да палых листьев, однако Барсат заверил меня, что сейчас он (то есть дом) рад. Естественно, я спросил, что бы это могло значить.

— Я ему не по нраву пришелся, – пояснил Барсат. – Только вошел, чувствую: уходить надо.

Остальные подняли его на смех, а я полюбопытствовал, зачем Барсат вообще пошел внутрь (пожалуй, вопрос не вполне справедливый, поскольку сами-то мы вошли в дом, ни о чем не задумываясь, без малейших сомнений в собственной правоте).

— Понадеялся найти что-нибудь на продажу, раджан, – откровенно признался он. – А что, оно разве грех?

Я отрицательно покачал головой.

— Им-то что, им хорошо смеяться, – продолжил Барсат, со смесью зависти и восхищения покосившись на Хари Мау и трех его друзей. – Мы, люди бедные, посмеяться тоже не прочь, да только нам-то смеяться обычно не с чего.